Чтение онлайн

— Кто? — Прейс выхватил из кобуры еще не остывший наган.

Но уже поздно размахивать наганом… Осиновские комсомольцы, устроив засаду на островке, видели, как первый всадник выехал на реку, пришпорил лошадь и погнал ее наметом к разъезду.

— Это мой крестник, — негромко сказал Капустин, прицеливаясь с колена.

Бандит сначала выронил карабин, затем сильно накренился всем туловищем набок, словно он на занятиях по джигитовке хочет схватить что-то на заснеженном льду, и грузно рухнул.

«Второй будет мой», — решила про себя Анна Гречко. Она стояла за толстой, корявой вербой, ожидая появления нового наездника. Учительница сегодня преобразилась. Вместо платка надела беличью шапку, пальто опоясала кушаком, валенки заменила ичигами. Ни дать, ни взять — охотник! Вот она снимает свои белые шерстяные варежки и сует их за кушак, без них удобнее стрелять. А сама глаз не сводит с горловины.

Рыжая лошадь вырвалась на открытое место к островку. Где же всадник? И все увидели, что человек волочился по снегу, как привязанный. Анна закусила губы. В такого нечего стрелять. Лошадь кинулась к прибрежным кустам, но запуталась в поводу, постояла, покосилась на своего бывшего седока и начала бить подкованными копытами по льду, чтобы порвать крепкий сыромятный ремень. Капустин зашептал рядом лежащему Андрею Котельникову: «Зачем добру пропадать, приберу я коняшку для ячейки». Партизан смахнул рукавицей снег с бороды, вылез на лед и, пригнувшись, крупными шагами поспешил к лошади. Он видел, что рыжуха освобождается от неожиданного пута, вот-вот умчится. Капустин выпрямился, побежал. Несколько пар глаз следило за ним с островка… Выстрел гулко разнесся по реке. Капустин упал, широко распластал руки, так и не выпустив винтовки. Из тальника поднялся человек в медвежьей дошке, лошадь загораживала его собой, стрелять было нельзя. Он выдернул ногу убитого из стремени, сам ловко вскочил в седло, схватился за гриву, заколотил ногами по бокам рыжухи. Лошадь понеслась вдоль тальниковых зарослей. Анна целилась вдогонку. Настигнутый пулей убийца какую-то секунду еще продержался в седле, но мертвецы — плохие наездники, и он свалился под ноги лошади. Она шарахнулась, понеслась к противоположному берегу. Человек в медвежьей дошке чернел на снегу. Это был не учтенный Прейсом бандит, которого Анна видела в ту памятную ночь во дворе председателя ревкома. В кустах он ждал своих. После одиночного выстрела с островка по первому всаднику, он догадался о засаде, а потом услышал стрельбу в горловине пади и, убив Капустина, попытался спасти свою шкуру на рыжухе…

Чоновцы строились. Костя думал о герое своего домашнего сочинения. Какой путь прошел Борис Кларк! А сколько еще героев вокруг нас. Сегодня отличилась Анна Гречко, погиб Капустин. На его могиле комсомольцы дадут залп… Костя приподнял винтовку, будто тоже собирался участвовать в прощальном салюте. Взглянул на затвор… «Черт возьми! Предохранитель!» Курок его винтовки стоял на предохранителе. Вот почему молодой боец Константин Кравченко, волнуясь в первом бою, не смог сделать ни одного выстрела по врагам…

Сопровождать в Осиновку убитого старого партизана и первого комсомольца Капустина решили Прейс и Митя Мокин. Они поймали в березняке белую лошадь — монголку, связали сломанную оглоблю и поехали к островку…

Усталые и голодные, чоновцы шли на посадку в холодные вагоны.

— Я бы хотел, чтобы тот штабс-капитан лежал сейчас вместе с приконченными бандитами! — сказал Васюрка.

Костя ничего не ответил, он думал о предохранителе. «Как это я оплошал?»

Отцовские сапоги были велики, пришлось намотать на ноги побольше портянок. Вера обулась и прошлась по кухне. Сапоги громыхали, как тележные колеса на булыжной мостовой. Мать стукнула об пол ухватом, со злостью сплюнула.

— Срамота! Ты бы еще мужицкие штаны надела, бесстыдница!

— Мама, ты не понимаешь классовой борьбы! — твердо сказала Вера, накидывая на голову платок.

Трудно все-таки доказать матери, почему в ячейку надо идти непременно в сапогах. Взять, к примеру, табельщицу паровозного депо Клаву. Она давно вступила в комсомол, всегда ходит в сапогах. Вообще после революции не принято носить туфель и ботинок, только женщины непролетарского происхождения придерживаются старой моды. Но ведь это же мещанки, а их и близко не подпустят к комсомолу. Вера видела в газетах рисунки, где женщины изображаются в сапогах. Разве можно отставать от таких людей, если ты выступаешь против проклятого старого мира. Пусть у Веры сапоги не по ноге, зато никто в ячейке не скажет, что дочь смазчика Горяева — тухлая мещанка. Вот сколько существует всяких доводов, но разве мать поймет их?..

У ворот Веру ждал Костя. Он нисколько не удивился, увидев девушку в сапогах. С его точки зрения, не хватало еще кожаной тужурки, но тут ничего не поделаешь, во всем поселке кожанку имеет один командир ЧОНа стрелочник Знова. Скоро Вера получит винтовку и тогда будет настоящей комсомолкой. Косы она уже отрезала. Подружки в школе говорили, что косы носят только мещанки. Вера и отхватила их ножницами ради мировой революции. Костя представил себе девушку в старом пальтишке, перетянутом военным ремнем, на ремне подсумок с патронами, в руках русская трехлинейка. Сапоги пока можно оставить эти…

— Долго будешь на меня смотреть, товарищ Кравченко?

На крыльце библиотеки, в здании которой размещался комитет РКСМ, Вера вдруг остановилась, перевела дух.

— Подожди немного!

— Струсила? — спросил Костя.

Какой он чудак! Неужели забыл, как сам первый раз приходил в ячейку? Неужели не догадывается, о чем думает сейчас она, Вера? Ведь надо же оглянуться назад, проститься с детскими играми, маленькими заботами и хлопотами, подружками хохотушками, отбросить боязнь материнских угроз и упреков. Впереди ждет что-то большое, самостоятельное, еще не совсем ясное.

— Ну, пошли!

В окна заглядывал зимний вечер, в комнате было темновато. Костя потянул Веру за руку. Недалеко от двери топилась высокая, обитая жестью печка-голландка, у открытой дверцы виднелись смутные фигуры. Там о чем-то спорили. По голосам Вера поняла, что ни одной девушки здесь не было. И подумала: «Еще просмеют…» Скоро глаза привыкли к темноте, стало видно, что комсомольцы сидят на двух скамейках и поставленных «на попа» толстых поленьях. Разговор оборвался. Один парень нагнулся к полу, схватил пылавший жаром уголь, бросил его обратно в печь. Вера узнала Федю-большевичка. Он потряс обожженной рукой, обратился к девушке.

— Откуда к нам? Чья?

— Вера Горяева! — ответил за нее Костя. — Помнишь, помогала в нардоме разгонять соучрабовский оркестр?!

Федя приподнял папаху, взъерошил кудрявые волосы.

— Помню подпольщицу… Наше вам с кисточкой!

Смущенная Вера не знала, что сказать. Вокруг зашумели:

— Ага, попался большевичок!

— Почему говоришь: «Наше вам», а не «мое тебе»?

Вера и Костя не знали, что до их появления у печки разгорелся спор на тему: как должны обращаться комсомольцы друг к другу — на «ты» или на «вы»? Поспорили вволю, и теперь Федя-большевичок «закруглял» дискуссию:

— Так вот!.. Не придирайтесь к словам. «Наше вам с кисточкой» — это вроде поговорки живет. А решим мы так: говорить друг другу «ты», а не «вы». Иначе у нас никакого товарищеского единения не будет, вся дружба лопнет. Какая же может быть дружба, ежели я Митьке Мокину скажу: «Вы, уважаемый товарищ Мокин, можете дать мне махорочки на закрутку?» Выходит, в таком случае, он должен приложить руку к сердцу и ответить: «Ах, для вас я с полным удовольствием, берите кисет!» Мы не слизняки, а комсомольцы, нечего нам антимонию разводить. Так на собрании и запишем…

Неожиданно Федя умолк, оглядел сидящих перед ним на скамье комсомольцев и резко распорядился:

— Ну-ка, подвиньтесь! Не видите, девушка стоит!

Ребята завозились, сели поплотнее. Вера опустилась на освободившееся с краю место, Костя стал у нее за спиной. Федя продолжал:

— При встречах руки не подавать, сказал: «Здорово» — и все! Без телячьих нежностей! Мы, большевики, на данном этапе считаем рукопожатие лишним знаком приветствия…

Для Веры это было новым. На уроках литературы Лидия Ивановна учила ребят обращаться друг к другу совсем не так. Кто же прав? И у Веры зародилось сомнение: «А, может быть, Лидия Ивановна, как и мама, не понимает классовой борьбы, она ведь старой закалки». Узнать бы мнение Кости, но при всех неудобно спрашивать.