Чтение онлайн

Сказано яснее ясного. Глазенки Петухова заблестели, Химоза многозначительно улыбнулся, регент погладил лысину, пролепетал:

— Чудненько! Славненько!

И только врач железнодорожной больницы, с большой, как лошадиная, головой глядел в угол. Там стояла привезенная Петуховым бутыль со свежим самогоном. На столе скудно: черный хлеб, чуть тепленький чай, пустые пузатые рюмки. Штабс-капитан разрешил лишь по одной за единую неделимую Россию. Гость сегодня уезжает, в дороге надо быть трезвым. Оставаться ему здесь больше нельзя. Связь с поселковыми эсерами установлена, они будут стараться в меру своих сил. И уже стараются. Геннадий Аркадьевич составил список коммунистов, особо отметил активных. Он же вместе с купцом вручил гостю адреса каппелевских и семеновских офицеров, скрывающихся в окрестных населенных пунктах. Штабс-капитан побывает у таких одиночек, ободрит их, поможет соединиться, скажет, как можно пробраться на восток к своим, в Суражевку, или в китайский городок Сахалян, что против Благовещенска, на другом берегу Амура… Правда, не все здесь понравилось. Геннадий Аркадьевич — человек не военный — плохо подготовил Гогу Кикадзе, и тот не добыл ни одной винтовки. К счастью, все обошлось благополучно. Через некоторое время можно устроить нападение на склад чоновского оружия, условия позволяют, инструкции учителю даны… Штабс-капитана несколько беспокоит регент, у него не голова, а чердак с дурацкими нотами. Регент провалился в Заречье, его провели подростки, все об этом знают. Вот тебе и чудненько! Так много молодежи на свою сторону не привлечешь, а курс надо держать на молодых, нужно ловко использовать в своих целях соучраб…

Врач оторвал взгляд от бутылки, перевел его на штабс-капитана.

— Вот, на сына жалуюсь… Прошу у вас утешительных слов. Понимаете, бунтует шельмец! Не хочу, говорит, чтобы меня называли беженцем. Зачем ты, папа, от большевиков убежал, теперь у меня нет будущего. Когда ты, говорит, будешь порядочным человеком, чтобы я, вырастая, не стыдился твоего прошлого? Понимаете, о какой-то новой жизни хлопочет. Что ему обещать?

Не дожидаясь разрешения, врач сходил за бутылью, поставил ее на стол. Штабс-капитан поднял рюмку. Он знает утешительные слова и скажет их не одному заблуждающемуся сыну врача, а всей молодежи… Большевики, создав Дальневосточную республику, копают себе могилу длиной от Байкала до Тихого океана. Большевики не понимают, что на восток стеклись сливки русского общества. Здесь лучшие силы белых армий, здесь лучшие представители партий, не признающих коммунизма. Штабс-капитан близко к сердцу принимает письмо секретаря Хабаровского областного комитета эсеров о том, что эта партия в конце концов освободит страну от коммунистических палачей и жандармов. Силы собираются в могучий кулак.

Чокнулись и выпили. Штабс-капитан велел налить еще по одной, по последней, и обратился к врачу.

— Скажите сыну, уважаемый доктор, что теперь мы никуда не побежим, теперь мы будем только наступать. Вселите в сына дух бодрости и надежды, не отдавайте его на съедение комсомолу!

— Славненько! Чудненько! — восторгался регент…

Петухов подарил гостю с Амура шубу, чтобы он не мерз в трудной дороге. Молча посидели на прощание. Все облобызали отъезжающего.

— До свиданья, господа!

Штабс-капитан ушел на вокзал…

Дежурный по станции крикнул кондуктору Кравченко, что надо взять до Куренги одного пассажира, и свернутым зеленым флажком указал на человека в длинной шубе с высоко поднятым рыжим воротником. Тимофей Ефимович кивнул незнакомцу на тормоз хвостового вагона, а сам пошел вдоль состава к паровозу вручить машинисту путевку.

Колеса тяжело застонали, и застоявшиеся на морозе товарные вагоны медленно покатились. Тимофей Ефимович на ходу поезда вскочил на тормоз. Воротник скрывал лицо пассажира, белел только лоб да выглядывал кончик носа.

— Вы не здешний?

— Нет, — глухо буркнул в воротник незнакомец. — Разъезжаю по делам…

Он произнес еще какие-то слова, но из-за шума поезда их не было слышно. Тимофей Ефимович натянул на себя тулуп, сел на сундучок. По обеим сторонам железнодорожного полотна мелькали заснеженные сопки и леса. На пригорках и полянах торчали черные пни, наряженные в белые шапки. Скоро к полотну слева пристроилась ледяная лента реки и долго бежала рядом.

Пассажир, должно быть, устал топтаться и, поджав ноги, сел прямо на занесенный снегом и пылью пол тормозной площадки. Вагон сильно трясло. Покачиваясь, пассажир часто подталкивал Тимофея Ефимовича в спину. Временами он что-то напевал, потом затихал, наверное, одолевала дремота. От толчка на повороте он вздрогнул и стал напевать громче… Нет, Тимофей Ефимович не ослышался, его случайный спутник поминал в песне душистые гроздья белой акации.

Сидеть Тимофей Ефимович уже не мог. Поднявшись, оглядел пассажира. По-прежнему из мохнатого воротника торчал только кончик носа… Костя уверял, что не мог обознаться, проверяя документы кооператора. Этот тип сказал, что разъезжает по делам… Не по делам ли потребительской кооперации? Может быть, как раз двух последних слов и не расслышал кондуктор?.. Взять бы его за воротник и, как мешок с барахлом, выбросить с тормоза. Небось не успеет в карман за оружием сунуться… Но сначала надо убедиться, что это тот самый дворянин, в жилах которого течет голубая кровь… Можно открыться офицерику, напомнить ему отступление каппелевцев и горячий разговор в избе железнодорожника Кравченко. Нет, все это не то… Вспугнешь зверя — уйдет. А он нужен живым. Прейс, наверное, еще не напал на его следы…

Пассажир заворочался, отвернул воротник, прокричал:

— Скоро приедем, кондуктор?

Он! Его лицо! Большие белые глаза нельзя забыть…

— Скоро!..

Лихорадочно мелькали мысли: «Что же делать? Как не упустить зверя?.. Не спускать с него глаз. В Куренге длительная стоянка — много отцепки и прицепки. Пока идут маневры, можно успеть связаться с Прейсом».

Поезд остановился. Пассажир поблагодарил, спрыгнул с тормоза и пошел немного прихрамывая: отсидел ногу. Других составов на разъезде нет. Тимофею Ефимовичу видно, что кооператор идет к маленькому желто-красному служебному помещению. Вот остановился около стрелочника. Что-то спросил. Свернул к поезду, с которым приехал. Полез под вагоны. Значит, ему нужно в деревню, она на противоположном берегу реки… Тимофей Ефимович подозвал младшего кондуктора, объяснил, какая предстоит работа, попросил проследить и сказал, что ненадолго отлучится в деревню к одному знакомому. Оставив на тормозе тулуп, Тимофей Ефимович прошел в голову состава, отсюда ближе к реке. Теперь прибрежные кусты скрывали от него пассажира. Кондуктор пересек пути, очутился в редком тальнике. Пассажир подходил к другому берегу, около катушки встретился с ребятишками, о чем-то спросил их, они показали на деревню…

Все постройки первой улицы стояли близко от реки, их хорошо было видно. Пассажир дошел до колодца, повернул к домику с палисадником, скрылся за калиткой. Тимофей Ефимович подождал минут двадцать и вернулся на разъезд, по фонопору связался со станцией.

На дворе смеркалось.

В партийный комитет они шли в конце дня прямо из депо, усталые и голодные, с чумазыми лицами, грязными руками. Федя подтрунивал над Мокиным:

— Помнишь, Митяй, как нас в Осиновке кирпичами угощали? Хочешь еще попробовать?.. Сыпь туда с докладом о текущем моменте… Кулацкого хлебушка отведаешь и Анну увидишь. Два горошка на одну ложку!

Мите было не до смеху: кочегар мечтал о печеной картошке и горячем чае. А что касается Анны Васильевны, то он когда-нибудь всерьез потолкует с Федькой, пусть тот не болтает попусту…

В парткоме ребята забыли и про еду, и про усталость, и про все, о чем говорили дорогой. Блохин долго объяснял им, что телеграфиста Уварова напрасно исключили из комсомола. Митя сопел и не знал, куда девать руки, он то держал их на коленях, то складывал на груди, то клал на спинку стула, то засовывал в карман. Федя разглядывал потолок и стены…

— Понятно? — спросил секретарь парткома.

Митя кивнул, а Федя отделался шуткой:

— Понятно больше половины!

— Это немало! — улыбнулся Блохин. — Будете учиться — все поймете. Вот Дэ-вэ-эр с фронтами поправится и рабфаки откроет. В Совроссии уже есть.

— Мне бы туда! — мечтательно произнес Федя. — Падкий я на учение!

Блохин склонился к Мокину.

— А ты бы учился?

— Ему нельзя! — забалагурил Федя. — Его в одной деревне зазноба ждет.

— Перестань ты! — окрысился Мокин.

— Учиться и дома можно! — примирительно сказал Блохин, доставая из ящика стола небольшую брошюру. Сегодня он выпросил ее в вагон-клубе воинского эшелона. Это был текст речи Ленина на третьем съезде комсомола. — Тут сказано, чему учиться и как учиться…

Зашуршали страницы. Блохин нашел кем-то подчеркнутые строки и прочитал:

Блохин вышел из-за стола, обнял сидящих рядом парней за плечи, пощекотал им щеки седеющей бородкой.