Чтение онлайн

Другая акция: Митча была направлена, как я уже упоминал, против церкви. Ее мишенью стала все та же католическая церковь святой Троицы. В течение сорока двух дней Митч и его друзья голодали на территории собора (правда, они принимали воду), распространяли листовки, вызывающе стояли во весь рост во время службы, когда паства опускалась на колени. Католические отцы, напуганные нарастающим скандалом, обещали пойти на компромисс и выделить определенную часть суммы, предназначенной на «ремонт», для вашингтонских отверженных. Жаны-Вальжаны с Евклид-стрит прекратили голодовку, но церковники своего слова не сдержали.

— Приходится начинать все сначала, — говорит Митч.

— Как относится семья к вашему решению?

— Моя семья поддерживает меня, — отвечает Митч, обводя взглядом сидящих за гигантским квадратным столом молодых людей.

— Я имел в виду вашу непосредственную семью.

— А они и есть моя непосредственная семья.

— Ну а…

— Бы имеете в виду родственников по крови? Да, у меня есть мать и сестра. Конечно, они не в восторге от того, что мне грозит. Но они понимают мои побудительные мотивы и уважают мое решение.

— А церковь?

— Для нее я как бы вообще не существую. Ведь я не орган, не гобелен, а человек.

Митч ведет меня в комнату, где он будет находиться во время голодовки. Камин, заставленный рождественскими открытками, и видавшее виды пианино — вот и все ее убранство. На стене плакат. На нем написано: «Никто не имеет права хранить исключительно для себя то, что ему не нужно и в чем нуждаются другие». Подпись — «Папа римский Павел VI».

— На словах они все понимают, — говорит Митч.

В углу комнаты, ближе к единственному окну, стоит новогодняя елка. Горят лампочки, блестят игрушки. Весело. Весело ли?

— Здесь, под елкой, я разложу матрац, на котором буду лежать во время голодовки. Ничего себе «подарок» под елочкой, а?

Шутка не из веселых. Никто не смеется. У Митча договоренность с друзьями: если он потеряет сознание во время голодовки, они должны спрятать его в надежном месте, чтобы власти не вмешались и не прервали голодную забастовку протеста.

— Когда начинаете?

— В четыре часа пятьдесят одну минуту, — отвечает Митч и, заметив тень недоумения, промелькнувшую на моем лице, поясняет: — Это официально объявленное службой погоды время захода солнца в канун рождества.

Я смотрю на часы, висящие в комнате. Они показывают без пяти четыре. На календаре 24 декабря 1978 года. Начинаю торопливо прощаться. Хочу пожелать Митчу успеха, традиционного веселого рождества и счастливого Нового года, но вовремя спохватываюсь. В данной обстановке подобные слова неуместны. Ограничиваюсь рукопожатием и выхожу на Евклид-стрит.

Самая короткая линия между двумя точками — это евклидова прямая. Но как далеки друг от друга Евклид-стрит и 36-я улица, ночлежка Митча Снайдера и церковь святой Троицы, где когда-то молился президент Кеннеди и прихожанином которой в числе прочих сильных мира сего является сейчас нынешний министр здравоохранения, образования и социального обеспечения Калифано. Две точки на карте Вашингтона, многоточия на карте Америки. Им не стоит удивляться. Ведь Соединенные Штаты — свободная страна, и поэтому здесь каждый имеет право на свою точку зрения, где и как встречать Новый год.

…А над городом хлещет проливной дождь. Он затопляет улицу Евклида и другие стриты и авеню Вашингтона. Без разбора. И в этом году здесь не будет белого рождества. И не только потому, что не выпал снег.

Как, наверное, помнит читатель, я расстался с Митчем Снайдером без пяти четыре в канун рождества, 24 декабря. В четыре часа пятьдесят одну минуту, когда солнце покинуло негостеприимный небосклон над Вашингтоном, Митч начал голодную забастовку протеста против толстосумов в сутанах из католической церкви святой Троицы и ее привилегированных прихожан, составляющих политический и финансовый истэблишмент столицы Соединенных Штатов. «Джентльмены в пальто из верблюжьей шерсти» — так называет их с оттенком презрения в голосе Митч.

Силуэт церкви святой Троицы чем-то напоминает ветряную мельницу, а Митч с усами и гривой волос — Дон-Кихота. Вызов отчаяния, брошенный им, привел в смятение ханжей. Он осмелился погладить их против верблюжьей шерсти, смутил их рождественское умиление собственными добродетелями и новогоднее причащение к мирским радостям. Суровые условия голодовки — ни пищи, ни воды — поселили тень смерти в доме № 1345 на Евклид-стрит, где живут Митч и его друзья из «Общества за созидательное ненасилие»…

Мой следующий визит на улицу Евклида, расположенную в глубинке негритянского Вашингтона, откуда не видно памятников «великому эмансипатору» Линкольну, автору Декларации независимости Джефферсону и другим «отцам-основателям» республики, пришелся на пятый день голодовки Митча. Приходской совет церкви святой Троицы по-прежнему отказывался отписать часть содержания своей пропахшей елеем лицемерия долларовой мошны на, казалось бы, святое и богоугодное дело — помощь вашингтонским беднякам, не имеющим крова, которых здесь называют «стрит пипл» — людьми с улицы. Последние не имеют ничего общего с искусственным «человеком с улицы», сконструированным всевозможными институтами общественного мнения для «статистического удобства». Они не абстракция, а живая, как открытая рана, реальность.

Митч лежал под рождественской елкой на двух матрацах прямо на полу. За пять дней голодовки он сильно осунулся. Черные обводины под глазами и ввалившиеся щеки еще больше усиливали его сходство с Дон-Кихотом. На лице остались лишь усы и глаза. Усы поникшие, глаза неукротимые.

— Как видите, я выполняю предписания вашего отца, — сказал мне Митч вместо приветствия.

Фраза эта требует некоторого пояснения. Во время моего первого визита я рассказывал Митчу о голодовках, в которых участвовал мой отец, находясь в царских тюрьмах. В то время, как неоперившиеся политические начинали голодовку с митингования, неразумно тратя энергию, опытные заключенные ложились, чтобы консервировать свои силы. Действенность голодной забастовки в единстве и продолжительности.

— 36-я стрит пока не подает никаких сигналов. Правда, в последние часы старого года они подбросили кое-какую одежонку нищим, чтобы уклониться от налогов, но это совсем не то. Я по-прежнему полон решимости продолжать голодовку. Если понадобится — до смертельного исхода. В конце концов, голодная смерть нередкий гость среди бездомных. Конечно, никому не хочется умирать. Мне тоже, но…

Митч не доканчивает фразы и опускает руку на книгу, лежащую рядом с ним, как бы приглашая взглянуть на нее. Это жизнеописание Махатмы Ганди. В комнате, где проводит голодовку Митч, холодно. Камин не топится. Так легче, самую чуточку, самую малость легче переносить нестерпимую жажду.