Чтение онлайн

Фашисты, замершие перед помостом в классических позах своих гитлеровских предтеч, словно по команде оживают. Они бешено аплодируют апокалипсическому бреду Пирса, их нового фюрера, сменившего Джорджа Рокуэлла, которого пристрелил, как собаку, один из его же единомышленников.

Вокруг помоста начинает собираться толпа. Толпа растет с неимоверной быстротой. Сегодня в Вашингтоне особенно людно. Полным-полно туристов. Вчера отмечался День независимости — гигантское шоу под названием «Чти Америку», поставленное в четыре руки — евангелическим проповедником Билли Грэхемом и голливудским шутом Бобом Хоупом. Шоу одинаково позвало на берега Потомака и «молчаливое большинство» из провинциальных заводей, и радикальную молодежь из центров урбанизма. Первые прибыли в Вашингтон, чтобы почтить Америку, вторые — чтобы выразить свое глубокое непочтение к ней. Сегодня и те и другие отдыхают после жарких схваток. Одни развалились пикниками на зеленой траве парков, в тени деревьев; другие бродят по музеям и галереям столицы, щелкают фотокамерами, едят мороженое, глушат прохладительные напитки.

Но нет мира под вашингтонскими оливами, тем более мира социального. Фашистское сборище притягивает к себе, как магнит, участников вчерашнего шоу «Чти Америку». Некоторое время люди молча слушают оратора, пытаются разобраться в его словах и мыслях, а заодно и в своих собственных. Но вот постепенно начинается «поляризация» аудитории. Первыми приходят в себя хиппи, занявшие передние места и прижатые напирающей сзади толпой почти нос к носу к фашистам.

— Наци, убирайтесь вон из Америки!

— Мясиики! Кровопийцы! Сукины сыны!

— Зиг хайль, фашистские свиньи, зиг хайль!

Какой-то хиппенок, мальчишка лет двенадцати-тринадцати, засунул в рот свисток, выбросил вперед правую руку на манер нацистского приветствия и гусиным шагом дефилирует мимо коричневорубашечников. Последние готовы растерзать дерзкого мальчишку. Особенно хорохорятся волчата в центре. Они становятся и стойку каратэ, грозят вашингтонскому Гаврошу кулаками в черных перчатках. Но ударить его так, и не решаются. Боязно.

Хиппи, что постарше, образуют живую цепь и предлагают включиться в нее всем неграм и евреям, стоящим в толпе. Вскоре цепь становится интернациональной и многорасовой,

— Вот вам наглядное подтверждение правоты моих слов — негры и жиды разлагают белую Америку! — кричит с помоста «доктор физики».

«Молчаливое большинство» в растерянности. По его мнению, фашисты хватают через край. «Молчаливое большинство» предпочитает демократические права и свободы, разумеется, выграненные законностью и порядком. Ему больше по душе проповеди Билли Грэхема, чем кликушество Вильяма Пирса. Оно пока еще не замечает, что у риторики евангелиста и «доктора физики» общие корни. Просто последний ставит точки над «и». Так сказать, договаривает.

И вот «молчаливое большинство» расслаивается. Большинство этого большинства в той или иной степени поддерживает хиппи, вернее, выражает свое неудовольствие фашистам. Меньшинство «молчаливого большинства» переходит на сторону коричневорубашечников. Это в основном пожилые дамы, видимо, с юга и какие-то мордастые типы с ухватками отставных блюстителей порядка. Дамы начинают колотить зонтиками интернациональную цепь, мордастые типы давят на нее своими квадратными плечами. Фашисты галантно аплодируют дамам, а затем препровождают их под руки в безопасное место, за помост, под сень раскидистых деревьев. Глядя вслед этим парочкам, я невольно думаю о том, что вот, наверное, точно так же прогуливались по бульварам Парижа офицеры генерала Галифе и светские дамы после расстрела рабочих баррикад.

Атмосфера накаляется до предела. И когда потасовка уже кажется неминуемой, на сцене появляется полиция. Голубые каски быстро образуют санитарный кордон между фашистами и толпой. Командующий ими пожилой сержант с добрым лицом отца многодетного семейства увещевает толпу разойтись.

— Но почему вы позволяете подобное безобразие?! — кипятится некто с седыми баками, в защитной шапке-козырьке. — Я воевал против фашистов в Европе и не желаю видеть их в Америке!

— Это свободная страна, сэр, — втолковывает ему сержант с лицом отца-молодца. — У них есть разрешение на митинг. И они пока не нарушают порядок. И лимит времени у них еще не вышел.

Сержант поглядывает на свои наручные часы-секундомер.

— А вот лимит нашего терпения на исходе! — продолжает кипятиться некто с седыми баками.

— Я бы вам не советовал потакать хаосу, — многозначительно роняет сержант. Он уже не напоминает доброго папашу. Скорее дрессировщика из бурсы.

Какой-то хиппи в огромном мотоциклетном шлеме с опущенным забралом-очками разводит толстовскую антимонию:

— Сменим ненависть на любовь — ведь мы люди, а не звери. Пусть выйдет из толпы девочка в возрасте Анны Франк, подаст руку одному из парней в коричневой рубашке, и вы увидите, что произойдет!

В толпе происходит движение. После некоторого замешательства вперед выходит девочка, и впрямь чем-то напоминающая Анну Франк. Хиппи-мотоциклист берет ее за руку и подводит к одному из волчат.

— Знакомьтесь!

— Убери прочь это жидовское отродье, а не то… — шипит, задыхаясь от злобы, волчонок. Он мгновенно забывает о стойке каратэ — с вытянутыми руками и сжатыми кулаками — и с отвращением прячет их за спину, чтобы, упаси боже, не прикоснуться к девочке.

— Но ведь она же твоя сестра! — настаивает хиппи — толстовец-мотоциклист.

— Попадись она мне где-нибудь наедине, я бы ей показал, какая она мне сестра, — выдавливает волчонок сквозь зубы, склеенные жевательной резинкой.

Я не знаю, ведет ли дневник девочка, похожая на Анну Франк. Но если ведет, то эту встречу она обязательно запишет в него. На память. Не для себя, конечно. Такое ведь не забывается. А для других.

Наконец время фашистов истекло. (К сожалению, только на этом митинге.) Сержант делает знак рукой «доктору физики», чтобы тот закруглялся. Коричневорубашечники складывают помост, убирают микрофоны и динамики, сворачивают плакат со свастикой. Затем они начинают, пятясь, отступать к своим «пикапам», запаркованным на проезжей части Инфант-сквера. Толпа, сдерживаемая голубыми касками, преследует их по пятам. Вильям Пирс куда-то исчез. Отколовшись от основной группы фашистов, он и его личный телохранитель, чубатый детина, нырнули в рощу и растворились в море зелени.

Жара становится нестерпимой. Вашингтон оплывает, как стеариновая свечка. Так дальше продолжаться не может. И природа и люди жаждут разрядки. И она наступает. Волчата, позабыв о замысловатых приемах каратэ, разламывают на двоих увесистое древко плаката со свастикой. Прошмыгнув между автомобилями, они на какое-то мгновение отрываются от толпы и остаются наедине со своей жертвой, облюбованной, по-видимому, еще заранее. Это мальчишка-хиппенок, тот самый, что подразнивал их, дефилируя гусиным шагом пород строем коричневорубашечников с выброшенной вперед правой рукой на манер нацистского приветствия. Фашисты набрасываются на ребенка и начинают зверски избивать его обломками плакатного древка. Хиппенок заливается кровью. Вид крови пьянит волчат. Бледные и белые, как маски актеров «Кабуки», они продолжают дубасить по голове свою жертву. У ребенка подкашиваются ноги, и он валится на раскаленные плиты тротуара. Фашисты заносят над ним ноги, обутые в тяжелые черные башмаки с крагами-шнуровками. Но, к счастью, автомобильный поток, отрезавший их от толпы, схлынул, и два, высоченных негра, стремительно бросившись вперед, сковали бандитов, обхватив их сзади своими могучими ручищами.

Еще через секунду подбегают голубые каски, предводительствуемые сержантом с добрым лицом. Они дружно наваливаются на негров, пытаясь отбить у них фашистов. И неожиданно отступают. Один из негров вытаскивает из заднего кармана джинсов позолоченную бляху в кожаном портмоне и, даже не пытаясь скрыть своего злорадства, сует ее под нос сержанту с добрым лицом. При виде бляхи сержант сатанеет, но смиряется. Негры — агенты ФБР, и бляха удостоверяет это. Голубые каски нехотя отдают фашистов неграм, Один ведет их к автомашине, другой несет на руках потерявшего сознание вашингтонского Гавроша.