Чтение онлайн

Мы вели огонь, но роты, стоявшие справа от нас, не могли своими 50-миллиметровыми противотанковыми орудиями сдержать натиск противника. Я видел, как их снаряды отскакивают от брони «грантов». А ответный огонь противника был жестоким. Особый урон их снаряды наносили нашей пехоте.

И тут я содрогнулся. Из низины один за другим выкатывались новые танки – штук шестьдесят, не меньше. Они шли на нас, и каждый ствол плевался огнем.

Я скомандовал правому орудию открыть огонь. Это остановило один танк. Несколько других горели. Но основная масса неумолимо надвигалась на нас. Что там случилось с левым орудием? – успел подумать я. Оно молчало, и ствол его наклонился к земле. Я выскочил из окопа, и, не обращая внимания на свист пуль и разрывы снарядов, рванулся к орудию.

Двое солдат из расчета распростерлись на земле. Замок орудия был разбит. Заряжающий лежал рядом с колесом, истекая кровью, он был ранен в грудь пулеметной пулей.

– Воды, воды, – бормотал он, хватая ртом воздух.

Еще несколько снарядов разорвалось рядом с орудием. Танки, очевидно, расстреливали его прямой наводкой. Оставаться там означало погибнуть.

Я прижался к земле и попытался приподнять голову раненого.

Он помотал головой.

– Я дотащу тебя до окопа – там есть вода! – прокричал я ему в ухо.

Он снова замотал головой. К моему изумлению, он поднялся на ноги и, шатаясь, побежал к моему окопу.

Танки противника уже достигли передовых позиций справа от меня. Я пополз назад к своему окопу. Мюллера там не было. Я затащил раненого артиллериста в щель. Моя итальянская бутылка для воды была наполовину наполнена кофе. Я сунул ее в трясущиеся руки раненого. Он с жадностью выпил кофе и повалился на спину, мертвый. Ноги его свешивались в окоп, а тело лежало на краю.

Снаряды рвались теперь повсюду. Неужели я остался один? Но не успел я подумать об этом, как сзади раздался голос фельдфебеля Вебера, командовавшего моим третьим орудием. Он посылал в сторону танков снаряд за снарядом, но толку от его доблести было мало.

На нас двинулось сразу двенадцать танков, чтобы заставить наше орудие замолчать. Их пушки непрерывно изрыгали огонь; они шли прямо на нас.

Я бросил бинокль и скатился на дно своего окопа, где Мюллер расстелил одеяло. Я натянул его на себя, надеясь обрести хоть какую-то защиту. Прямо перед моими глазами висели ноги убитого солдата.

Земля дрожала. Казалось, что горло покрыто наждачной бумагой. Итак, это конец. Под Сиди-Резей я сумел спастись. Но теперь мне крышка. Моей невесте сообщат: «С глубоким прискорбием мы вынуждены известить вас о…» И она прочтет, что я погиб в пустыне за Фатерлянд смертью героя. А что будет означать? Да то, что я превратился в кровавое месиво на песке в захолустной дыре, именуемой Акрома.

Танк наехал на край моего окопа. Я услышал английскую речь. Раздавалась ли она из танка, или это был голос пехотинца, шедшего за ним с примкнутым штыком?

Одеяло – неважная защита от штыка. Но может быть, меня не заметят? Может быть, я останусь лежать здесь и потихоньку сойду с ума? А может, меня убьет снарядом или раздавит другой танк?

Прошло несколько минут. Вдруг я услышал немецкую речь. Очевидно, собирают пленных в моем секторе. А я лежу здесь в окопе.

Стрельба прекратилась. Приблизительно через четверть часа я услышал, как танки ушли на юг. На поле боя опустилась тишина. А я все еще лежал в каком-то оцепенении. Когда я поднял голову, небо светилось бронзовым цветом заката. Наступал вечер. Вокруг не было никаких признаков жизни. И тут я увидел фигуру, которая, словно попрыгунчик, выскочила из окопа сзади меня. Это был Мюллер. С выражением муки на лице он промолвил:

– С вами все в порядке, господин обер-лейтенант? – и как-то странно добавил: – А вот со мной не все.

– Залезайте сюда, – приказал я Мюллеру. – Дождемся темноты, а потом пойдем.

– Господин обер-лейтенант, – сказал Мюллер, – мясо было уже готово, когда явились эти томми.

Когда на поле боя опустилась ночь, Мюллер проводил меня к руслу, где мы зажарили мясо. Окорок, лежавший на листе железа, был еще теплым. У Мюллера остался во фляжке кофе. Мы отрывали куски вкусного, но слишком жесткого мяса и проглатывали их.

Я до сих пор помню вкус сока, стекавшего по уголкам моего рта. Как хорошо жить. Ощущение тщетности надежд на спасение и неизбежности смерти, охватившее меня в окопе, прошло. Сильна в нас воля к жизни!

Но не все выжили. Я взглянул на пушку фельдфебеля Вебера. Ее переехал британский танк. Она была изуродована, но Веберу удалось уйти. Мы нашли его в нескольких сотнях метров вверх по руслу, вместе с восемью солдатами, уцелевшими в этом бою.

От нашего батальона мало что осталось. Часть нашей транспортной техники была уничтожена, и ее обломки валялись вокруг. Много ее было увезено в качестве трофеев, и лишь немногое уцелело.

Я взял на себя командование уцелевшими солдатами, и мы двинулись на юг. Около десяти часов мы наткнулись еще на одну небольшую группу из числа выживших. Мы побрели дальше.

В воздух взлетали ракеты – по их яркому свечению я догадался, что они были немецкими. Один из моих солдат выстрелил красной, белой и зеленой ракетами, и по мере продвижения мы периодически обменивались этими опознавательными сигналами. Через час мы набрели на роту бронемашин. Это было специальное подразделение под командованием ротмистра Хохмейера, личная разведчасть Роммеля.

На следующее утро грузовики, приданные роте бронемашин, доставили нас в штаб 115-го полка, который теперь переместился назад к югу. Мы узнали, что наш батальон был практически весь уничтожен. Командир батальона подполковник Роске, который прибыл к нам только в марте, попал в плен. Я был единственным оставшимся в живых командиром роты, кроме меня удалось спастись только одному офицеру. Из 350 человек, отправившихся в бой, осталось тридцать.

Эти остатки раскидали по двум другим батальонам полка, ждущего переформирования. В будущем новому батальону предстояло воевать под Эль-Аламейном.

На меня теперь смотрели как на человека, доказавшего в бою свою способность командовать батальоном, и отправили в резерв дивизии. Я был приписан к полковому штабу и вместе с войсками участвовал во взятии Тобрука. После этого у меня появилась возможность полететь в отпуск в Германию. Сначала предполагалось, что мой отпуск продлится три недели, но потом его увеличили до восьми. У молодого офицера, воевавшего в пустыне, нашлось, конечно, что рассказать – в том числе и о Тобруке – своим домашним.

День разгрома моего батальона оказался самым безумным днем во всем сражении. Целью Роммеля по-прежнему оставался Тобрук; но положение наше было незавидным. Нас уже давно считали побежденными, а никак не победителями в этой бесконечной войне в пустыне.

Одна наша боевая группа из 90-й легкопехотной дивизии разгромила штаб генерал-майора Мессерви, который командовал британской 7-й бронетанковой дивизией, и захватила в плен его самого и весь его штаб. Генерал был одет в рубашку и шорты, и на нем не было никаких знаков различия. Его не опознали. Он сбежал в суматохе контратаки, и мы долгое время даже не подозревали, что он был в наших руках.