Чтение онлайн

Однажды один из таких людей, когда Филя вернул ему брошенную под ноги сторублёвку, в сердцах произнёс:

– Ну, и что ты , жалкий идиот, выпендриваешься!

На что Филя смиренно произнёс:

– Вы абсолютно правы, уважаемый. По-гречески идиот - человек, живущий в отрыве от общественной жизни, не участвующий в общем собрании граждан своего полиса и иных формах государственного и общественного управления. Да, грешен, по этому определению я он самый и есть. Но Вы ведь не такой! Вы умный, интеллигентный человек. Вот Вы ведёте за руку ребёнка , в школу, наверное, но я , всё же, не рискнул бы назвать Вас педагогом, хотя по-гречески дословно это "ведущий ребёнка". Правда, так называли отнюдь не учителя, а раба отводящего ребёнка в школу. В Греции в педагоги выбирали рабов, непригодных для какой-либо другой работы... Так, что простите идиота!...

Уважаемый был страшно ошарашен и смущён, позднее он стал одним из преданнейших почитателей Фила у которых он периодически останавливался, когда возвращался из скитаний в престольную...

Однако, это скорее исключение, очень многие люди бескорыстно любили Филю. Для них он был светом в окошке. Так, наверное, радостен грешник после исповеди. Ведь он не только осознал свои грехи, но и, самое пожалуй главное, нашёл в себе силы покаяться в этом, озвучить всему миру и , прежде всего себе, свои собственные ошибки, желание встать на путь исправления., что подразумевает не только воздержание от зла, но и совершение добра. Как часто, мы, несмотря на всё свою житейскую мудрость, живём эмоциями. Эмоции главная движущая сила нашей жизни, они просты и естественны, не заставляют задумываться до головной боли и не требуют титанического напряжения, они органичны для нас и по этому редко вызывают чувство сожаления от содеянного. Во многом они подспудное отражение жизненного опыта, отмеряемого внутренним метрономом, наша уверенность в ожидании последующих событий и непроизвольное деление всего мира на плохое и хорошее. Как бы то ни было, Филя почти всегда вызывал какое-то необъяснимое доверие, вся его убого-гротескная внешность, в общем-то не имела особого значения. Она была вешкой, которую видел медленно бредущий по болоту жизни, и он бросался к ней, потому что его внутреннее убеждение кричало, что вот оно, вот то, что тебе нужно, что ты искал и не находил, в существование чего ты верил, но никогда не мог встретить, хотя и очень, очень старался... Он часто говорил, в общем-то, обычные вещи, наверное, банальности , по мнению равнодушного прохожего , если бы он соизволил в это время остановиться и послушать его речи, но , по большому счёту, всё говоримое здесь, в этом мире лишь набор слов, набор звуков, хаотично тасуемых, словно карты, матушкой природой. Однако иногда лишь одна фраза, одно слово, может поменять для нас этот мир, преобразовать его в нечто совершенно иное, сделать нас и окружающих совершенно другими и , именно таким волшебным преобразователем и был Филя. Я не знаю, для чего Бог создал юродивых. Для посрамления ли нашего мира, мира таких умных самовлюблённых идиотов, знающих всё обо всём , но почему-то постоянно оказывающихся дурацком положении или это милосердная помощь Бога в виде духовных костылей, подаваемых в трагические минуты нам, неразумным. Наверное, это останется тайной, тайной между человеком и его создателем... И ещё, от самого человека требуется порою некоторое усилие , шаг навстречу, преодоление некоторых условностей, понимание своей ограниченности и смирение в принятии помощи. Только тогда помощь будет действенной и полезной... Только тогда она придёт...

Глава 3. В которой читатель узнаёт о пользе московских пробок, а Иван с Маней едут домой.

После всего произошедшего сегодня с ним , также спокойно бродить по торговому центру Иван уже не мог. Мысли и образы лихорадочно меняли друг друга, фантастическим калейдоскопом кружась в пухнущей от напряжённой работы голове. Реальность никак не хотела занимать положенное ей место, а внутренний голос полностью капитулировал и скрылся в неизвестном направлении, не пожелав иметь со всем этим ничего общего.

Как часто в критических ситуациях помощь приходит откуда не ждём. Вернее знаем, но всё равно не ждём. Условные рефлексы - наследие сотен поколений предков, которые вполне справедливо чихали на Ванины проблемы, и которым вполне с головой хватало своих собственных , всё же не могли оставить представителя грядущего поколения в беде. Мозг послушно отключился, сразу стало легче и Иван начал суетливо проталкивался к выходу на парковку... Вот ведь говорят - человеческий мозг венец эволюции, таран природы для новых свершений! И ничего подобного, сколько наших братьев по разуму благополучно доживают до почтенной старости и при этом превосходно себя чувствуют. А женщины? Если бы все они включали мозг при входе во все эти торговые центры? Всё! Конец торговле и неминуемый закат человечества, как вида... А Вы говорите!..

Обернувшись, Иван увидел краем глаза, как за ним жизнерадостным тараном чешет Маня, ловко обходя препятствия, уклоняясь от ног, сумок и жизнерадостных детишек с дурацкими надувными шариками и носами, погружёнными в эскимо. Впрочем, судя по всему, его всё равно никто не видел, правда, несколько чихуахуашек, висящих под мышками пробегающих хозяек, видимо почувствовали его и завертели головой с выпученными, как у лягушек глазами, а одна даже нерешительно тявкнула. Через десять минут мельканий эскалаторов и бесчисленных дверей , запах пота тысяч покупательских тел , слегка сдобренный контрабандным дешёвым парфюмом . остался позади. Подземная парковка встретила наших героев рядами угрюмо стоящих машин, единичными парочками с тележками, бродящими по парковке с открытыми ртами , как грибники в лесу, и извечным вопросом в глазах "и куда же я её поставил". Впрочем, поиск уснувшей где-то на парковке ласточки порою весьма привлекателен. Первое, можно с уверенностью выяснить свою и попутчиков степень склероза , не делая скидку на пол и возраст, во-вторых - сразу видно твоё отношение к машине, когда засовывая ключ в замок багажника, можно услышать крик жены, что это не наша машина, так как она слишком чистая, ну, а в третьих, не обнаруженная на своём вроде бы месте машина , лишний повод попугать страховую компанию и милицию. Ну, а сколько неподдельной радости, когда она всё же найдётся...

Ивану, правда, повезло. Машина стояла рядом с выходом, на месте предполагаемого района поиска, да и доступ к водительской двери не был заставлен добрыми людьми, так что влезать через форточку задней двери оснований не было. Стоявшие в тамбуре возле дверей продавцы, если бы отвлеклись от увлекательного процесса курения, могли бы стать свидетелями забавной картины. Иван подойдя к машине, сначала открыл переднюю пассажирскую дверь и приглашающим жестом запустил Маню:

– Прошу, сэр! Только лапы протрите, а то в багажник!

На что, Маня снисходительно бросил реплику, что мол у некоторых хвостатых ноги чище задницы некоторых двуногих товарищей, и вообще , мол грязь этого мира к котам типа Мани не прилипает..., - и царственно взобрался на пассажирское сидение.

Вздохнув, и в сердцах хлопнув дверью, Иван поплёлся к своему месту. Всё сегодня не так, даже коты хамят в собственной машине. Куда катится этот мир?!

Впрочем, попав в свой автомобиль, Ваня немного успокоился. Что и говорить, жизнь проводимая в столичных пробках, приучает отождествлять машину с домом. Ведь только дома, обретя наконец-то собственный status quo , человек может успокоиться и рассуждать здраво и взвешенно. Машина становится продолжением тех самых стен, которые помогают, захлопнув двери которой, он , наконец, обретает границы своего "я", и из которого так приятно порою смотреть на окружающий тебя мир...

Маня вольяжно перелез на переднюю панель, где из сопел потянуло тёплым воздухом, вытянулся и, прикрыв глаза от удовольствия , бросил: - Трогайте, уважаемый!

Иван, злобно зыркнув, на наглого кота, резко нажал на педаль газа, и выехал с парковки.

– Но, но! Ямщик, не гони лошадей!
– отозвался Маня.
– Спокойствие - основное, что нужно для наведения порядка в делах и мыслях. Малыш, самый большой беспокойный идиот живёт внутри нас самих. Он то и мешает нам нормально существовать, а ведь только в спокойной воде можно разглядеть своё отражение, увидеть себя. Хотя, - Маня хмыкнул,- Достичь внутреннего спокойствия достаточно легко , будучи монахом где-нибудь в Гималаях, а вот сделать то же самое в трущобах мегаполиса - задача ещё та...

– Господи! Кот-буддист!
– вздохнул Иван.

– Ваня! Надо слушать умных лю...
– кот замялся.
– котов! Ты ведь даже не догадываешься сколько мне лет. Так, что прислушивайся к голосу вечности!- и кот горделиво отвернулся, впрочем тайком косясь на Ивана в полглаза и радуясь произведённому впечатлению...

– И сколько тебе... Вам... лет?
– ошарашено произнёс Иван.
– Сто...Двести лет...

– Бери больше, гораздо больше...- кот горделиво надулся.
– В моих глазах тебя приветствует вечность....
– и , взглянув, на оторопевшего Ваню, торопливо добавил.
– За дорогой следи, Шумахер, а то не доедешь...

Ваня с трудом переваривал сказанное котом. Всё произошедшее сегодня не влезало ни в какие рамки. Всё его существо кричало, что это невозможно, иррационально и вообще...

– Маня, а ты Бога видел?
– вдруг хрипло ляпнул он.

– Христа?
– Маня скорбно взглянул на Ивана. И задумался.
– Видел, правда, мельком... Я тогда у Агасфера ошивался...

Маня надолго замолчал.

– Я лучше расскажу тебе про Агасфера... Я его неплохо знал...

Агасфер был евреем. И этим всё было сказано... Он был соткан из противоречий. Болезненно самолюбивый и одновременно не уверенный в себе, остерегающийся всех и вся, ожидающий от других подвоха и постоянно мятущийся в прокрустовом ложе своего одиночества. Его отношение к жизни было можно сказать философским. Он её любил, когда она была к нему благосклонна, и терпеливо ждал, тихо ненавидя, когда чёрная полоса её нелюбви всё-таки закончится. Впервые я его встретил, забежав в его маленький дворик, спасаясь от распустившихся иерусалимских собак. Иерусалим был тогда большой помойкой, заваленный нечистотами и кликушествующими проповедниками. Каждый из этих людей слышал лишь самого себя, в упор не видя стоящего рядом, каждый знал Истину, открытую и ведомую лишь ему, человеческая жизнь не имела особой цены, а бестолковость существования не бросалась в глаза только идиоту. Смешение римлян, пытавшихся приспособить этот город для себя, и жителей, интуитивно сопротивляющемся этому, постоянно поддерживало ситуацию на уровне кипения, превращая Иерусалим в какой-то прифронтовой город...Агасфер не одобрил моего вторжения в свой мирок , запустив сучковатым поленом, едва не прибив меня, а заодно и слегка травмировав мою поэтическую душу, всегда верующую в человеческую доброту. Однако я быстро договорился с этим плешивым евреем, принеся к его ногам парочку придушенных мышей, чем вызвал его весьма неподдельный интерес и уважение. У нас установился взаимовыгодный нейтралитет. Я периодически приносил ему пойманных в его доме мышей, а он делился со мною частью оставшихся объедков, довольно часто бывших не особенно-то и съедобными. Он любил свою старую мать, вечно бурчащую о преимуществе старых времён, когда вода была - водой, евреи - евреями и она не ведала о болях в голове и пояснице. Впрочем, это особенно никого не раздражало и соотносилось окружающими к таким же явлениям природы, как дождь или ветер, никому ведь не приходит в голову возмущаться по поводу их наличия в этом мире. Ещё у него была жена - тихое, кроткое создание, вечно молчащее в ответ на несправедливые порою упрёки, но создающая какой-то необыкновенный уют в этом маленьком, тесном доме, потихоньку прикармливающая меня в отсутствие мужа. А ещё у Агасфера была маленькая дочь. Пугающе бледная, на фоне загорелых домочадцев, постоянно подкашливающая худенькая девочка десяти лет отроду с огромными чёрными глазами, глубиною ночи Иерусалима, и длинными тонкими, почти прозрачными пальцами.. Она часто сидела возле окна, так как была очень слаба и не могла играть с ребятами. Отношения между детьми довольно часто жестоки. Я часто наблюдал , как резвящиеся сверстники , играющие на улице, кидались в окно, у которого она сидела, кусочками грязи. Её слезы ещё более раззадоривали их и только появление Агасфера с палкой успокаивало на некоторое время разошедшуюся детвору. Помню сколько удовольствия я получил, вцепившись в икру одного из малолетних негодяев. С тех пор их нападения стали значительно реже и, увидев меня они , они мгновенно ретировались, а по всей окраине пошёл слух, что у Агасфера появился, какой-то ненормальный кот. До сих пор вспоминаю сколько приятных часов провёл я, лежа на коленях у дочки Агасфера. Никто ещё так ласково не чесал меня по животу и за ушами, ничьи руки не были так нежны и ласковы, и чья доброта так явственно ощущалась всеми окружающими... Сам Агасфер считался в Иерусалиме чудаком... Думаю, его нелюдимость заключалась не в презрении или нелюбви к окружающим, а в том, что у него не было особой потребности в общении с ними... Он был другим. Часто молча сидел на пороге своей хибарки и смотрел на заходящее над Иерусалимом солнце, медленно садящееся за развалины у старой крепостной стены, или, встав на рассвете, бесцельно бродил по пустому, ещё только просыпающемуся городу., наслаждаясь только ему понятной тишиной . Это был другой город, город, принадлежащий лишь ему одному. Покорно- тихий, прохладный и ещё какой-то полусонный, на развилке сна и суетного дня. ..

Агасфер был самодостаточен в своём одиночестве , его давила эта шумная, агрессивная толпа , занимающаяся непонятно чем, обсуждающая всех и вся, неумолимо раздавливающая людей и их судьбы, повинующаяся неизвестно каким законам и почему... Он уставал от людей, ему было достаточно своей семьи , жалкого разваливающегося дома и Солнца, встающего над Иерусалимом...

Чисто формально он не был излишне религиозен. Его не очень часто видели в храме и он был немногословен в своих молитвах, правда, некоторые говорят, что в молчании праведника видно дыхание Бога, но мне почему-то кажется, что он , как все мы, ждал встречи с ним, но, как и все мы, оказался к этому совсем не готовым... Впрочем, что-то я отвлёкся...