Чтение онлайн

Из-за разговора Амала и Порядка складывалось впечатление, словно правду о Мире Садов, о его изначальном предназначении, решили скрыть не только от Создателей, но и от духов. Чтобы никто и не подумал приоткрыть завесу тайны происхождения, надоумить вспомнить о прошлом? Чтобы ничьи чувства не посмели нарушить установившийся в мире порядок, не разбудили плавно колышущуюся за краем бездну?

Садовники – вопреки возможному заблуждению, не только мужчины – появлялись возле того цветка, что прорастал в их саду самым первым. Краткой вспышкой, кристальной паутиной, быстро обретающей человеческие черты, а внутри загоралась искра души. Пока что спящей. И снова на месте ждали Ликорис, теперь уже три: Белая, Красная и Жёлтая – паутина, поймавшая в свои путы солнце. Первая, касаясь кристалла, возрождала, вторая забирала память о прошлом, а третья вместе с цветком давала имя и силы вступить в новую жизнь.

– Да не узнает ваш сад бед, – говорила она напоследок. – И да не потревожит вас печаль прошлого.

В ответ садовник поднимал голову, медленно выходя из транса, но когда взгляд приобретал ясность, рядом уже никого не оставалось. Лишь дивное множество цветов, уход за которыми станет смыслом его жизни, и дом, меняющий очертания под стать новому хозяину. И ни разу в этот момент рядом не находились другие духи, чем только усиливали подозрение. Впечатление, что правда о Мире – тайна, доступная лишь четверым. Из которых с одним мало кто решится заговорить, а троих сложно встретить.

Вот только до появления в саду Ликорис о скором рождении садовника оповещал другой признак, многими оставленный без внимания. Если бы водоворот видений то и дело не заносил в Сердце, Азалия бы тоже не заметила.

Белая Роза. Её смерть всегда казалась внезапной, а цветение будто становилось сигналом для новой жизни: пора. Из-за неизбежного возрождения духи очень спокойно относились к смерти, отчасти воспринимая долгим очищающим сном. Из-за самого количества духов сложно уследить за жизненным циклом каждого, с кем не состоишь в близких отношениях. Этим – и не только – они сильно напоминали людей.

Лишь одна постоянно приходила к цветку и смотрела тоскливо, смиренно и одиноко: Жёлтая Настурция. В её мимике, жестах, словах читалась невероятная, возможно даже близкая к помешательству любовь к Розе, переносящаяся из жизни в жизнь. И оттого всё более натянутой, пропитанной обречённостью и болью становилась улыбка при каждом новом знакомстве.

– Я готова сколько угодно начинать сначала, – повторяла Настурция, сидя у молодого ростка, – только возродись, – шептала с мольбой.

Каждый раз, находя росток, Настурция оставалась рядом до самого возрождения. Спала на земле, рассказывала о прошлом, словно надеялась таким образом сохранить или воскресить память, либо просто смотрела, осторожно поглаживала листья, набухающие бутоны.

Иногда черты её искажали зависть и отчаяние, особенно когда Настурция проходила мимо пока ещё не имеющих хозяина садов или видела издалека Амала – любовь Розы, из жизни в жизнь неизменную, словно между ними существовала особая связь. В обществе Настурция с лёгкостью надевала маску, притворяясь своевольной, самоуверенной и вместе с тем отчасти дружелюбной, елеем уши заливала. Перед Розой играла в подругу, готовую отойти на второй план ради чужого счастья, поддерживать в любви, понимая, что никогда не займёт в сердце настолько же важное место. Только наедине показывала истинное лицо и спрашивала пустоту:

– Почему для чужой жизни нужна твоя смерть? Почему ты даже без воспоминаний любишь его, но мне всегда приходится выстраивать отношения заново? Поверь, даже он не дорожит тобою сильнее меня. И что с тобой будет, когда появится последний садовник? Перестанешь умирать? Больше не расцветёшь? – Настурция закрывала глаза и, положа руку на сердце, добавляла: – Знаешь, иногда я жалею, что не способна тебя забыть. Но этого не случится. Моё сердце выбрало тебя, а значит, всё закончится только с моим исчезновением.

«Сердце выбрало» – когда речь шла о духах, есть все основания предполагать, что смысл у слов отнюдь не переносный. У каждого цветка имелась своя особенность, и вполне возможно, что у Настурций это – стремление быть с кем-то определённым. Настолько сильное, что способно побороть забвение.

Казалось, ради счастья Розы Настурция готова принести в жертву не только своё счастье, стать верной тенью за её спиной, но и весь мир. Такая верность безответным чувствам могла бы показаться чем-то восхитительным, но в реальности пугала. Потому что… Да, не оставалось сомнений, Настурция не сможет смириться с потерей Розы. И сделает что угодно, лишь бы не жить без неё.

Однако были и другие духи-тени, что уже отдали себя чужому благу. И не кому-то одному, а, пожалуй, самому Миру. Например, Пурпурный Гиацинт. Подобно Красной Ликорис, он по необходимости встречал духов что возвращались через врата и стирал следы их присутствия в посещённом мире, чтобы избежать аномалий. Каждый взмах меча сопровождался тихим звоном для многих невидимых оборванных нитей. Связей, которые успевали выстроиться.

Сами по себе духи принадлежали только Миру Садов, а при перемещении вписывались в другой мир, получали не только подходящую ему оболочку, но и роль. Становились не гостями, а естественной частью. И не приходилось сомневаться – при таком раскладе пропажу заметят. Связь можно оставить, если дух часто возвращался в мир, но она становилась проблемой, если уйти требовалось надолго или навсегда.

Вот только сам Гиацинт… Каждый дух – даже не вернувшийся и не переродившийся – встречал его, словно впервые. Они могли беседовать день назад, но при новой встрече все смотрели на него, как на незнакомца. Не чужака, ведь если дух, значит, свой. Но и не узнавали, не вспоминали.

Кроме Лиловой Колокольчик: она забывала его только из-за перерождения. Любила подбегать к нему с широкой улыбкой и заводить разговор о чём угодно, совершенно не заботясь, отвечают ли ей, разделяют ли радость момента. Интересовалась мечом, делами и просто чем угодно, лишь бы с Гиацинтом связано было.

Могло показаться, что она, подобно Настурции, ослеплена чувствами, помешалась на одном конкретном духе, но нет. Просто из раза в раз начинала испытывать одни и те же чувства, проходя по одному и тому же сценарию: тихое наблюдение со стороны, восхищённый вздох, стоило увидеть меч, и порыв подойти.

– Да не увянет твоя душа! Не знаю, кто ты, но ты мне нравишься, – первые слова почти не менялись.

– Снова, – бормотал Гиацинт, выглядя как будто недовольным, вместе с тем не стараясь поскорее избавиться, хотя мог! – Да расцветёт твоё сердце, – без грамма приветливости бросал общепринятую фразу.

– А как же представиться? – спрашивала Колокольчик, по-ребячески надув губы.

– А смысл? – уточнял устало, ведь кто угодно сочтёт бессмысленным столько раз представляться.

– Чтобы я знала, как к тебе обращаться, конечно! Но если так не хочешь… – Колокольчик щурилась, смотря на волосы, чей насыщенный цвет на солнце казался особенно красивым. – Буду звать Пурпурным.

Цвета повторялись гораздо чаще, чем цветы, поэтому обычно духи обращались друг к другу по названию цветка, а полную форму имени применяли конкретики ради. И крайне редко выбирали цвет, некоторые и вовсе резко негативно реагировали на такое обращение.