Чтение онлайн

– Неужели… изо льда? – благоговейно спросил Пумпа.

– Да будет так, – сказал Верховный блюститель. – И подумайте над тем, как мы отблагодарим наших братьев по разуму. Нужно будет поделиться с ними нашим знанием. Чем-нибудь вроде управления гравитацией.

…Накануне защиты курсовых работ Тимофеев явился к Свете в состоянии крайнего возбуждения.

– Ты никому не говорила про машину? – спросил он тоном бывалого заговорщика.

– Нет! А что произошло?

– Странная история… До нынешнего утра она валялась на пустыре, а к обеду пропала. И еще…

– Витенька, говори быстрее, я же волнуюсь!

– Чертеж из рамки исчез. А вместо него под стеклом – вот это, – Тимофеев протянул Свете лоскут блестящего материала с узором из золотых нитей.

Девушка внимательно пригляделась.

– Да ведь это ты! – засмеялась она. – На каком-то постаменте… Вот здорово!

– Что здорово?! – вскричал Тимофеев. – Что изображение памятника мне где-то тиражируется машинной строчкой на искусственном шелке? На кой мне сдались эти памятники, когда ты перед самой защитой осталась без чертежа?! Бежим скорее в архив, не может быть, чтобы там не оказалось еще каких-то автографов Леонардо!

Светлым майским вечером Тимофеев провожал девушку Свету в общежитие. Они долго топтались на выщербленном временем и бесхозяйственностью крыльце, шумно вздыхая и цепко держась за руки. Потом поняли, что в такую чудную погоду ничто не может их разлучить, и вновь побрели в аллею по дорожке, вкривь и вкось мощенной бетонными плитами, между буйно зеленеющих, пахнущих пыльным зноем отходящего дня кустарников.

Как водится, беда нагрянула нежданно. Она явилась в облике отрицательного типа Игоря Ершова с параллельного потока, джинсового пижона и вечного задолжника, а также двух его приятелей, неведомыми науке силами державшихся в университете. Беда дышала пивом и мятной резинкой кондитерского объединения «Рот Фронт». Беда искала приключений.

Ершов сделал нетвердый шаг навстречу парочке, и его потная лапа легла на плечо Тимофееву.

– Витек, – сказал Ершов проникновенно. – Дай мне рубль до стипендии.

Тимофеев сознавал, что Ершов и стипендия – понятия в высшей степени несовместимые. Однако же он протянул ему рубль, не ожидая подвоха. Ершов принял денежный знак с некоторым замешательством.

– Еще дай закурить, – ляпнул он неуверенно.

Тимофеев с полным радушием подал ему пачку «Беломора» с торчащей оттуда папиросой.

– Пускай часы даст поносить, – подсказал растерявшемуся Ершову один из его дружков, маявшихся в отдалении. – У него часы в жилу.

– Да, – быстро согласился Ершов. – Одолжи на пару деньков.

Света, заподозрив неладное, молча потянула Тимофеева к заветному крыльцу, но тот уже расстегивал ремешок своей старенькой «Ракеты» с электронным приводом, указывавшим не только год, месяц и день, но и погоду на ближайшие двое суток.

– Ты что – издеваешься надо мной? – зловеще спросил Ершов и коротко, умело стукнул Тимофеева в челюсть.

– Ой! – вскрикнула Света.

Часы взлетели к потемневшему от негодования небу, а Тимофеев без единого звука опрокинулся в кустарник, где и остался лежать недвижно.

– Так, – с удовлетворением произнес Ершов и нехорошо посмотрел на Свету.

Та приготовилась биться насмерть.

В этот момент на аллее показался правильный мужик, бывший морской пехотинец, а ныне староста курса Николай Фомин, возвращавшийся с популярной лекции о международном положении. Опасные для нарушителей общественного порядка кулаки Фомина были пока что засунуты в карманы кримпленовых брюк.

– Подбери лапы, – негромко приказал Фомин, ленивой походкой надвигаясь на сумеречных хулиганов.

– Коля, – сказал Ершов. – Иди себе мимо.

Но Фомин шел не мимо, а прямо на грешную троицу, как атомный ледокол на свежие торосы. И когда он остановился, так и не обнажив свои страшные кулаки, запросто превращавшие древесностружечную плиту обратно в стружку и опилки, на аллее не оставалось никого, кроме трясущейся Светы и поверженного Тимофеева.

На того было жалко смотреть. Тимофеев был перепачкан в земле, по губам текла кровь. Кроме того, он сгорал от жестокого мужского стыда.

– Света, – уничтоженно бормотал он, вытирая кровь заботливо предложенным листом подорожника. – Я не смог защитить тебя от разбойного нападения. Копейка мне цена. Я недостоин тебя и твоих чувств.

– По-моему, он ударился, – предположил Фомин. – Головой.

– О чем ты, Витенька? – запричитала Света.

– Я лопух, – мрачно объявил Тимофеев. – Меня стукнули, и я упал. И действительно ударился головой. Это позорно. Не всякий поступил бы так же на моем месте.

– Да брось ты, Тимофеич, – сказал Фомин. – Хочешь, я им вложу ума по-нашему, по-десантному? Жить будут, но с трудом. Или лучше их в деканате продраить с абразивчиком?

– Нет, – грустно промолвил Тимофеев. – Всех подонков не вызовешь в деканат, и абразива не напасешься. А тебе, Света, нужна в жизни опора и защита, не тюфяк вроде меня.

– Витя, пойдем на автобус, а? – жалобно попросила Света.

– Да ладно тебе, – подхватил Фомин. – Я тебя приемчику обучу – всю шпану распугаешь!

– Приемчику? – с горькой иронией переспросил Тимофеев. – Чудак ты, Коля… Ну, заходи ко мне завтра.

Поддерживаемый с одной стороны всхлипывающей Светой, а с другой – спокойным, как всегда, Фоминым, он побрел на автобусную остановку. Мысль о пережитом позоре не покидала его. Но если у слабых натур подобное потрясение со временем порождает комплекс неполноценности, то в мозгу Тимофеева оно было обречено трансформироваться в техническое решение.

Стоя перед пыльным зеркалом в своей комнатушке, Тимофеев с нескрываемым презрением изучал собственную внешность – поникшие узкие плечи, впалую грудь, тощие ноги в чересчур просторных брючинах. И, как апофеоз, – постыдная ссадина на подбородке и полоска крови на прикушенной губе.

– Жертва гиподинамии, – с отвращением произнес Тимофеев.

Он совершенно отчетливо понял, что стоит на переломном рубеже своей судьбы. Что он должен будет либо в корне перемениться, стать другим человеком, либо навсегда распроститься со Светой. Со своими хилыми бицепсами и тонким намеком на брюшной пресс он просто не в состоянии оберечь ее от всех испытаний, что заботливо готовит им на жизненном пути агрессивный двадцатый век.

Но Тимофеев столь же ясно понимал, что любит Свету и ни за что не сможет с ней разлучиться. Выход был один: стать другим… Он прикрыл глаза, чтобы не видеть отражение убогой фактуры мыслителя и закоренелого книжника, и постарался вообразить себя в спортивном зале. Вот он толкает штангу. Вот он же вдребезги крушит боксерскую грушу. Или возится на борцовском ковре… В недрах его истерзанной души взметнулся стихийный протест: Тимофеев с детства не любил тратить время на самого себя.

Необходим был мощный импульс, который подавил бы в нем врожденное отвращение к физическим нагрузкам.