Чтение онлайн

Ольга еще глубже зарылась носом в теплый платок игуменьи, стараясь понять ее слова.

– Матушка, – помолчав, снова спросила она, – почему в жизни так все сложно и трудно? Вам вот все понятно и просто, а другим – мне, например, или той же Маринке – наоборот, все непросто?

– А почему ты думаешь, что мне все так просто и легко? – игуменья пристально посмотрела Ольге в глаза. – Думаешь, крест игуменьи или даже простой инокини легок? Многие считают, что в монастыри идут калеки, неудачники, которые не нашли своего места в миру. А все гораздо сложнее… Не всем дано понять, что такое монашеские обеты, оттого и колеблются, как былина на ветру. Когда большевики монастыри закрыли, куда монахи делись? Одни на страдания и смерть пошли, на Голгофу, а другие – в мир: семьями обзавелись, женились, замуж вышли, детей нарожали и забыли, в чем пред Богом обеты давали. Вот как все сложно и непросто! Так что, деточка, не верь, что в монастырях собрались одни неудачники, которым не повезло в миру. Неправда это. В монастырь идут сильные духом, а слабые, наоборот, не выдерживают этой жизни, убегают. Наша жизнь и впрямь трудная, а вместе с тем счастливая. Кому трудная? Гордым, непокорным, тем, кто ищет во всем своей воли, а не Божьей. А тому, кто смирен и кроток, Господь дает благодать, и тогда крест стает не мукой, а счастьем.

Ольга молчала, думая над тем, о чем говорила ее наставница.

– Деточки..., – игуменья ласково погладила Ольгу по голове. – Мне действительно в какой-то мере легче, чем вам. Я росла и воспитывалась в глубоко верующей, православной семье. Моя покойная бабушка сама игуменьей была, а папа священником. Его в тридцать седьмом арестовали и лишь много лет спустя открыли правду, что он был расстрелян за веру. Папе ведь тоже предлагали сытую спокойную жизнь, но с одним условием: отречься от своей веры и сана. Папа на эту сделку не пошел, а выбрал смерть. Такое воспитание было. Поэтому нам легче, чем вам. А вас кто теперь воспитывает? Телевизор воспитывает! Танцульки воспитывают, клубы, кино, тюрьмы… Теперь вот сектанты тоже взялись за ваше воспитание, рассказывают, что они Бога проповедуют. Распинают они Бога, а не проповедуют! Вот что творят в своем безумии! И вас, неразумных, тому же учат.

– Матушка, простите меня, – чуть слышно прошептала Ольга.

– Тебя Господь привел в Свою Церковь, – ответила игуменья. – Помни это, дорожи и не ищи ничего другого. Нам дано покаяние. А тот, кто бежит от креста, на покаяние не способен. Кто сходит с креста, бежит от него и ищет легкой беззаботной жизни, каяться по-настоящему не умеет. Запомни это, голубка!

Ольга в пояс поклонилась, прося благословения.

– К роднику тебе хватит ездить. Другое дело найдем, – немного помолчав, сказала игуменья. – А с военными я непременно поговорю. Жаль, что ты патроны в речку выбросила, жаль. Ишь, герои выискались! А если б и впрямь выстрелил? Что б тогда было, а?

– Не выстрелил, – уверенно ответила Ольга, вспомнив свое состояние, когда она выходила из реки. – Ни за что б не выстрелил.

– Все-то вы знаете, – охая от боли в суставах, игуменья поднялась с кресла, – все знаете, кроме главного: грешить нельзя! А с военными я обязательно встречусь и поговорю. Если их сейчас не урезонить, то скоро они в монастырь на танках приезжать будут.

Ольга еще раз поклонилась в пояс и, пряча улыбку, поспешно вышла.

11. МАТЬ НЕОНИЛА

Уже на следующий день Ольга получила новое послушание. Отныне она находилась в полном распоряжении монахини Неонилы. Мать Неонила была монастырским завхозом. Молодые послушницы ее панически боялись. Возможно, причиной всему был непростой характер главной монастырской хозяйки, не терпящей никаких возражений и оговорок, умевшей всегда поставить всех на место. Кроме всего прочего, мать Неонила чувствовала свое особое положение в обители, в которую она – сама в прошлом фронтовичка – пришла вместе с игуменьей и прожила тут более сорока лет.

Суровое отношение матери Неонилы к молодым послушницам не все могли понять. Те, кто не мог найти в себе сил для смирения, просто уходили из монастыря, скопив в сердце кучу обид и неприятных воспоминаний. Тем самым они свидетельствовали о том, о чем, может быть, не подозревали сами: монастырская жизнь, основанная на беспрекословном послушании и совершенном смирении, была не для них. Жизнь мирская больше отвечала их духовному настроению.

В глубине души Ольге было жалко расстаться со своим прежним послушанием водовоза. Отныне она лишилась возможности хоть немного быть наедине с природой, которую сильно любила и которая помогала ей забыться от тяжелых воспоминаний. За водой же с благословения игуменьи стали ездить другие сестры: старенькая монахиня с парализованным на одну сторону лицом и послушница немолодых лет – всегда угрюмая, нелюдимая, замкнутая в себе, понимавшая, что в ее годы строить планы о замужестве было по крайней мере смешно и нелепо.

Приближался Покров – главный престольный праздник монастыря. Именно в эту горячую пору, когда монахини готовились к наплыву гостей и паломников, мать Неонила неожиданно для всех тяжело заболела и слегла. Незадолго до праздника ее соборовали. Из района приехал старенький батюшка, взяв с собою еще двух священников, в том числе еще совсем молодого – безусого и безбородого иеромонаха. Вместе с духовником монастыря архимандритом Поликарпом они совершили над болящей святое таинство, приготовив ее к любому исходу болезни. Матушка ничего не могла есть, ощущая внутри нестерпимое жжение и боли. От больницы она решительно отказалась, дозволив лишь бегло осмотреть себя пожилому врачу-женщине, которая давно знала матушку и глубоко почитала ее.

Мать Неонила, конечно же, чувствовала, что молодые послушницы и даже сестры, начинавшие монашеский путь, ее недолюбливают. Она это хорошо понимала, но не делала никому поблажек, не выбирала себе любимиц, никого не выгораживала, а лишь требовала неукоснительного выполнения послушания, не оставляя ни себе, ни другим времени для пустых разговоров, хождений и пересудов.

Она видела, что многие шли в монастырь не из побуждений веры, а из–за того, что не могли найти себе места в миру. Одни уходили от пьяных родителей и беспросветной бедноты в надежде найти в монастыре крышу над головой и еду. Другие шли от внутреннего опустошения и отчаяния, разочарований в личной жизни и полосы неудач. Вчерашние комсомолки, выросшие в сплошной бездуховности, царившей в обществе, не получившие от родителей нужного религиозного воспитания, просились в монастырь, имея о самой монастырской жизни самое искаженное представление. От этого первое же знакомство с нею порождало в их душах смятение, разочарование и новые драмы. Мать Неонила видела, что вера – настоящая, искренняя, глубокая, осознанная вера – жила в очень немногих душах. Ростки такой веры она разглядела в душе Ольги.

Ольга была в числе тех немногих посетительниц, кто постоянно пребывал рядом с болящей. Это были люди не монастырские, а миряне, хорошо знавшие тайную доброту души почтенной старицы. Выполнив ставшие уже привычными работы в течение дня, Ольга спешила в келью матушки, чтобы сменить дежуривших возле нее людей. Игуменья стала настаивать на том, чтобы по совету врача варить куриный бульон, но мать Неонила наотрез отказалась, решительно заявив, что скорее живьем ляжет в могилу, чем нарушит монашеский пост.

– Подай сюда Псалтырь, – обратилась матушка Неонила к Ольге, когда все гости покинули келью и они остались вдвоем.

Ольга взяла тяжелую книгу в кожаном переплете с двумя замками.

– Ох, и бестолочь, – вздохнула матушка, – ну какая ты бестолочь! Ты что, меня придушить ею хочешь? Вон ту подай, маленького формата.

Ольга безропотно положила старинную книгу на место, а с полки взяла другую Псалтырь, тоже довольно потертую от постоянного чтения. Раскрыв книгу на закладке из атласной ленточки, углубилась в чтение. Ольга присела напротив и тоже открыла для чтения книгу, которую прихватила с собой.

Неожиданно матушка медленно прочитала вслух:

– Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? Господь Защититель живота моего, от кого устрашуся? Внегда приближатися на мя злобующим, еже снести плоти моя, оскорбляющии мя, и врази мои, тии изнемогоша и падоша. Аще ополчится на мя полк, не убоится сердце мое, аще восстанет на мя брань, на Него аз уповаю…

Она прикрыла Псалтырь, о чем–то задумалась, прикрыв глаза, а потом вздохнула:

– Ты хоть понимаешь, какие это великие слова, дите неразумное?