Чтение онлайн

В полдень дядя Стэн сказал: «Славно потрудились». Он будто бы и не видел, что коробок с брошюрами у нас осталось столько же, сколько было вначале. Мы отнесли их обратно к нему в машину, которая стояла на пустыре за кооперативным магазином, потом мы с папой попрощались с остальными и пошли в вокзальное кафе выпить чаю.

Мы съели напополам брикет мороженого. Я облизала пальцы и сказала:

— А ты правда думаешь, что Армагеддон уже скоро?

— Да, — сказал папа.

— А как ты думаешь, Майк спасется?

— Это ведомо только Господу.

— А миссис Пью?

— Понятия не имею.

— А Джо, миссис Браунинг и Сью Леденец?

— Джудит, совершенно бессмысленно рассуждать на эти темы. Лишь один Господь может читать в сердцах.

— А тетя Джо? — спросила я, не глядя на него.

Папа опустил руку на стол. Потом сказал:

— Джудит, ты и раньше спрашивала, но мне-то откуда знать? Всем будет дан шанс.

— А откуда ты это знаешь?

— Потому что Господь обещал спасти всех, кто достоин спасения.

— Я очень рада, что я — не Бог, — сказала я и улыбнулась папе, чтобы показать, что не собираюсь его злить, мне хочется, чтобы все было мирно.

— Я тоже, — сказал папа.

Я рассмеялась.

— Потому что я бы никогда не разобралась, кого спасать, а кого нет.

Он улыбнулся, но улыбка получилась жидкая, усталая. Я подумала, что лучше уж совсем не улыбаться, чем улыбаться вот так. Мы доели мороженое и пошли в кооперативный магазин.

Через несколько минут мы катили тележку к кассе, и тут появились двое мужчин. Они словно бы сошли с той картинки в брошюре — мне бы это показалось смешно, если бы не было так страшно. У одного были длинные волосы и бандана; транзистора, правда, у него не оказалось. Другим был Дуг Льюис.

Глаза у них блестели, как стеклянные шарики; они напомнили мне глаза пса из двадцать девятого дома, когда тот видит на заборе Оскара. Дуг выдвинул вперед подбородок. Вроде как кивнул. Взялся за передок нашей тележки и сказал:

— Смотрю, штрейкбрехеры жирно жрут.

Глаза у папы почернели, но когда он заговорил, голос его звучал ровно. Он сказал:

— Джудит, иди к кассе и подожди меня там.

Только ноги у меня не двигались.

Папа сказал:

— Дай мне заплатить за продукты, Дуг. Я тебе ничего не сделал.

Но Дуг не убрал рук с тележки. Лицо его было красным. Они с папой смотрели друг на друга, они смотрели друг на друга так долго, что мне захотелось кричать. А потом Дуг резко толкнул тележку в сторону. Она подпрыгнула, но папа ее удержал. Грудь Дуга поднималась и опускалась. Длинноволосый ударил кулаком по ладони. А потом сказал Дугу: «Пошли». У Дуга расширились ноздри. Через минуту он толкнул тележку вбок и пошел вслед за своим приятелем.

Мы подошли к кассе. Мне казалось, что сердце мое окунули в горячий свинец, а руки и ноги будто отваливались от тела. А папа, похоже, просто не понял, что произошло. Он начал выкладывать продукты на ленту. Потом поднял глаза и сказал: «Все, спектакль окончен», и мне стало ясно, что он все понял, а еще — что все покупатели смотрят только на нас. Папа сказал мне: «Ступай, сложи все в мешки», и я очень обрадовалась, потому что сама я не знала, что делать дальше. А потом папа посмотрел на меня и улыбнулся настоящей улыбкой, только я на этот раз не смогла улыбнуться в ответ.

Больше мы не говорили о том, что случилось, и весь день сердце у меня как-то ныло, а руки и ноги были будто бы и не мои.

— Дядя Стэн, — сказала я на следующее утро на собрании, — вы мне нашли адрес брата Майклса?

— Ах, голова дырявая, — сказал Стэн. — Прости, малыш, позабыл. Ты мне напомни еще раз.

— Ладно.

Он сказал:

— Ты как там?

— Нормально, — сказала я. — Просто мне очень нужно ему написать.

— Ладно, — сказал дядя Стэн, — сделаю себе памятку. — Он достал клочок бумаги, написал на нем что-то, сложил и засунул под обручальное кольцо. — Ну как?

— Здорово, — сказала я.

Дядя Стэн нахмурился:

— У тебя точно ничего не случилось, малыш? Как там дома дела?

— Нормально, — ответила я.

Я не могла ему рассказать про вчерашнюю историю с Дугом Льюисом. Папа бы рассердился. Да и вообще, все это как будто застряло у меня поперек груди: попытаешься вытащить — будет очень больно.

Когда мы вернулись домой, я попросила у папы листок писчей бумаги.

— Зачем? — спросил он.

— Написать брату Майклсу.

— Кому?

— Брату, который к нам приезжал и говорил про то, как двигают горы.

— С чего это ты вдруг собралась ему писать?

— Он мне понравился.

Папа покачал головой и пошел в промежуточную комнату. Взял лист бумаги со своего стола.

— Больше не дам, — сказал он. — Так что смотри не испорти.

Я пошла наверх. Подумала — письмо ведь можно написать и прямо сейчас, хотя у меня пока нет адреса. Очень хотелось с кем-нибудь поговорить. Я написала:

Дорогой брат Майклс!

Это Джудит Макферсон, девочка, с которой Вы разговаривали после лекции о горчичных зернышках. Помните, Вы еще подарили мне несколько зернышек? Я надеюсь, что у Вас все хорошо.

Я минутку подумала.

Я пишу, чтобы поблагодарить Вас за то, что Вы приехали к нам в общину. Ваша лекция изменила мою жизнь. Когда я вернулась домой, я сотворила чудо, а потом еще много разных чудес, но первое случилось в ночь после того, как Вы сказали мне про веру. Я понарошку устроила снегопад в своем игрушечном мире — и пошел настоящий снег. У меня в комнате есть мир, сделанный из всякого хлама. Я устроила там снегопад, а потом пошел настоящий снег, помните?

После этого я снова устроила снегопад, а потом я велела ему прекратиться. Потом я вернула соседке ее кота, а еще наказала одного мальчика в школе. Но теперь он все время стучит в нашу дверь, а вчера его отец стал угрожать моему папе в магазине и назвал папу «штрейкбрехером».

Я пожевала кончик карандаша.

От полиции никакого толку. Никто не верит, что я могу творить чудеса. Да, а еще я много раз слышала голос Бога.

«А вот это вычеркни», — сказал Бог.

— Не хочу.

«Это опасно», — сказал Бог.

— Но у меня же нет другого листка бумаги.

«Вычеркни!»

Я вычеркнула.

Дело в том, что теперь я не знаю, следует ли мне и дальше творить чудеса. Обладать этим даром не так просто, как кажется.

Вы говорили, что главное — сделать первый шаг, а у меня теперь получается, что вот я его сделала, а обратно не вернуться.

Тут папа крикнул: «Ужинать!», я свернула письмо, положила в дневник, спрятала и то и другое под половицей и пошла вниз.

Через некоторое время мы осмысляли Грехопадение, которое случилось шесть тысяч лет назад — от нас до Иисуса две тысячи лет, от Иисуса до Адама — четыре тысячи, сказал папа, а я попыталась осмыслить, почему мне опять приходится есть горькую зелень, и ничего не сказала. Только все это, похоже, отразилось у меня на лице, потому что папа сказал:

— В Африке тысячи детей были бы только рады такому ужину.