Чтение онлайн

Я чуть было не ответила: «Так давай им его и отправим», но тут мы услышали, что в прихожей что-то разбилось.

Папа сказал:

— Оставайся здесь. — И вышел.

Я так долго ничего не слышала, что в конце концов встала и тоже пошла в прихожую. Там меня сразу же встретил порыв ветра с дождем. А потом я увидела, что папа стоит, повернувшись ко мне спиной, а у ног его — осколки цветного стекла, а среди осколков — кирпич, а на том месте, где во входной двери был витраж, теперь — большая дыра. А за ней ночь.

Папа прочистил горло. Он сказал:

— Пожалуйста, вернись в кухню.

Я села у печки, подтянула вверх колени и положила на них подбородок. Я сказала Богу:

— Пожалуйста, помоги папе.

В коридоре раздался папин голос:

— Я звоню сообщить, что в моем доме только что разбили стекло. Да… на входной двери… Минут пять назад… нет, сейчас — нет.

Я уставилась в огонь. Угли мерцали, вспыхивали, но в самой сердцевине, где они были совсем бледными, ничего не двигалось.

— Я требую, чтобы сюда кого-нибудь прислали, — говорил папа. — Я уже сообщал, что здесь происходит, но ничего предпринято не было… Нет. Это вы послушайте. У меня десятилетняя дочь…

В огне образовались пещеры. А еще расщелины, каньоны и овраги. Я представила себе, что лечу к центру земли. Жар лизал щеки. Жар спек губы. Я закрыла глаза, их тоже омыло жаром.

Папа все говорил. Я углубилась еще дальше в огонь. Это напоминало тихую смерть или сон. Лицо защипало, но я не отодвинулась. Так, наверное, чувствует себя звезда, подумала я, а звезды — это просто печки, которые сжигают сами себя, а потом рушатся внутрь, которые становятся все краснее и краснее, а потом все холоднее и холоднее, пока не останется только горстка серого пепла.

Щелчок — это папа положил трубку. Я отодвинулась вместе со стулом. Когда он вошел в кухню, по его голосу невозможно было сказать, что вообще что-то случилось. Он сказал, что сначала уберет осколки, а потом мы будем дальше читать Библию.

Мне он не позволил помочь. Я смотрела от дверей в кухню, как он сгребает осколки в ведро. Видела, как он их заворачивает, чтобы мусорщики не поранились. Видела, как подметает пол, потом проводит по нему рукой на случай, если еще что-то осталось.

— Несколько недель не ходи здесь в одних носках, — сказал он.

— Хорошо, — сказала я. Подняла голову и закричала.

В дыру, образовавшуюся в двери, глядело лицо, трясущееся белое лицо с красными губами, темными волосами, в полиэтиленовой накидке от дождя. Папа тоже подскочил. А потом сказал:

— Миссис Пью!

— О, Джон! Я все видела! — сказала миссис Пью. Она будто бы растворялась. Черные змейки сползали по ее лбу, голова тряслась почем зря. — Трое мальчишек на велосипедах!

— Я знаю, — сказал папа. — Я уже звонил в полицию. Они этим займутся.

— У одного был кирпич, — сказала миссис Пью. — Какой ужас! Зачем они это сделали?

Папа сказал:

— Не знаю, но вы не волнуйтесь. Ступайте в дом. Нельзя вам стоять на таком дожде.

— С вами и с Джудит ничего не случится? — сказала она, а папа взял ее под руку.

Вернувшись, папа пошел в гараж и принес несколько кусков фанеры. Он один за другим приколачивал их к двери. Я не могла на это смотреть, не могла видеть, что он делает с маминой дверью. Но я слышала, как скрипит и крошится дерево, как хлещет дождь и воет ветер. Наконец дыра исчезла, и в прихожей опять стало тихо.

Когда папа вытирал пол, явился полицейский. Он встал в прихожей и стал что-то писать в блокнот. Папа дождался, пока он закончит, — в свете лампы папины глаза блестели как два уголька.

Полицейский сказал:

— Так вы не видели, кто это сделал?

— Нет.

— И нашли только кирпич?

— Да.

— И было это примерно в девятнадцать часов?

— Примерно.

Рация на плече у полицейского ожила, и он сказал в нее сквозь треск:

— Да, порядок, пусть подождет… нет, мелкое хулиганство.

Папа ждал. Треск смолк. Папа сказал:

— И что вы собираетесь с ними делать?

Полицейский сказал:

— С кем, мистер Макферсон?

— С этими бандитами.

— Вы же не знаете, кто это сделал, — сказал полицейский.

Папа закрыл глаза, потом открыл снова. Мне показалось, что он говорит что-то, не разжимая губ. Потом он сказал:

— Это те же мальчишки, на которых я жалуюсь вот уже целый месяц.

— Но вы же их не видели.

— В этот раз — нет. Мы с дочерью были в кухне. Мы услышали звон стекла, а когда выскочили, их уже не было.

— Ну вот, — сказал полицейский. Он спрятал блокнот.

— Но их видела наша соседка.

Полицейский сказал:

— А она сможет их опознать?

У папы на виске забилась вена.

— Не знаю, может, вы у нее и спросите?

Полицейский сказал:

— Я ведь пытаюсь вам помочь, мистер Макферсон. На вашем месте я бы подумал об установке камеры видеонаблюдения. Запись потом можно использовать в суде.

— Камеры? — Папа как-то странно засмеялся.

Полицейский сказал:

— Сегодня мы уже вряд ли что-то сделаем. Я приложу этот материал к другим вашим заявлениям. Если случится что-то еще, вы знаете, где нас искать.

Папа качнул головой. Казалось, он пытается вытрясти из нее что-то, что оторвалось там внутри. Он сказал:

— Как — и всё?

— Кроме того, мы будем периодически патрулировать вашу улицу, — сказал полицейский. — Спокойной ночи, мистер Макферсон.

Он вышел и затворил за собой нашу новую дверь.

Я закусила губу. Увидела, что волоски у папы на голове сияют в свете лампы. Руки его висели по бокам. Он почесал лоб, потом руки снова упали туда же. Он сказал:

— Твоя мама очень любила эту дверь.

Мне вдруг захотелось дотронуться до него.

— Прости, — сказала я. Мне вдруг стало страшно; папа никогда не говорит про маму.

Он моргнул, словно просыпаясь:

— За что тебя-то простить?

А потом он нахмурился, и темнота снова нахлынула на его лицо.

— Ты тут ни при чем!

Но сказал он это так, как будто именно я и была во всем виновата. Потом он опустил швабру в ведро, запер дверь, взял мешок с осколками, и мы вернулись в кухню.