Чтение онлайн

– Я не хотел, – шепчет он в темноту. – Я не думал… не знал…

«Полюбуйся, что ты натворил», – приказывает папа, и Алеша делает так, как велено. Привалившись спиной к заблеванной стенке, смотрит перед собой. Бабушка лежит бесформенной кучей, а перед ней, ощерив зазубренные пластиковые клыки, валяется расколотый старый приемник. Из его нутра торчат медные проводки, с которых, как и с обломков корпуса, стекает темная вязкая кровь. Еще больше черной жижи натекло вокруг бабушкиной головы. Алеша замечает пучок седых волос и прилипшую к ним серую кожу, похожую на обрывок туалетной бумаги.

«Вот видишь, что ты наделал», – говорит папа печальным голосом.

«Разве хорошие мальчики поступают так со своими бабушками?» – спрашивает мама, возникая рядом с отцом. Алеша чувствует себя очень виноватым, но все равно счастлив видеть их обоих, хотя и понимает, что они – лишь плод его воображения. На самом деле мамы и папы здесь, рядом с ним, нет. На самом деле, возможно, их уже совсем нигде нет.

Ба ведь уже была мертвая… Или все-таки живая? Он окончательно запутался, то ли бабушка умерла только после того, как он ее ударил, то ли это была уже вторая ее смерть, а до этого она успела умереть и ожила.

Может быть, она сумеет оживить себя еще раз? От этой мысли ему вновь становится страшно. Алеша устал, очень устал, и ему страх как не хочется подходить к бабушке, но иначе никак не добраться до ее постели и того, что спрятано там внутри. Поэтому он перебарывает страх, заставляет себя встать. На негнущихся ногах аккуратно, мелкими шажками обходит ба, стараясь не спускать с нее глаз. По другую сторону, однако, ему все-таки приходится упустить ее из вида, чтобы, нагнувшись, просунуть руку и раздвинуть щель между кроватным дном и матрацем. У него перехватило дыхание и сжалось сердце в груди, когда раздался сухой шелест – почудилось сначала, что это бабушка опять ползет за ним. Но это был просто шорох простыней, потревоженных им. Алеша долго не может нащупать то, что ищет. Пришлось запустить под матрац обе руки по самые плечи и прижаться щекой к волокну покрывала. Постельное белье пахло застарелой мочой и смертью. Мама и папа – два призрачных лика, плавающих под потолком, – внимательно наблюдали за его действиями. Алеша чувствовал на себе их печальные взгляды, но пытался не обращать на них внимания. Наконец его пальцы касаются холодного, как лед, металла, под матрацем глухо звякает связка ключей. Алеша тянет их на себя, но те цепляются за что-то. Одно страшное мгновение он видит мозолистую руку ба, схватившую ключи с другой стороны кровати, – видение исчезает, когда связка все-таки поддается, и Алеша по инерции, не удержавшись, падает на пол.

«Ты что же, собираешься бросить бабушку здесь, одну?» – лица мамы и папы плавают над ним в темноте, как два воздушных шарика.

«Оставишь ее гнить?» – их губы не шевелятся, голоса раздаются у него в голове.

– Внуче-ек… Ты хде, внуче-ек? – жалобно стонет ба из-за кровати.

– Вы не можете говорить! НЕ МОЖЕТЕ ГОВОРИТЬ! – Алеша машет руками, разрывая в клочья призрачные лица, разбивая бряцаньем ключей и собственным криком призрачные голоса.

– Это вы меня бросили. Вы все, – шепчет он возле дверей, отпирая дрожащими руками замки. А через пару минут уже выбегает на заснеженный двор и, купаясь в лунном сиянии, вдыхает студеный, с легким, почти неуловимым ароматом гнильцы, воздух.

Коричневый снег забавно хрумкает под ногами, когда Алеша приближается к игровой площадке. Когда он, счастливый, спешит на встречу с друзьями.

Первым его замечает Костик. Повернувшись вполоборота на своем троне на вершине горки, Костя тянет к Алеше руки, показывает пальцем. «Привет, амиго!» – мысленно говорит Алеша. Больше нет нужды разговаривать вслух, они и так его слышат.

В грудь ему попадает снежок. Потом еще один.

Он безумно рад видеть их всех. Они тоже рады, он знает. Они улыбаются ему красными улыбками, окружают его… Самые лучшие на всем коричнево-белом свете друзья: Наташка, Антоха, Катька, Вадим, Костик и, конечно же, толстый-нетолстый Эдик. Они все ближе.

У его друзей белые, лишенные зрачков, глаза. Худые, голодные лица.

И, в отличие от старой Алешиной ба, у них есть зубы.

Феликс Сикорский долго готовился, ждал этой ночи. Единственной ночи в году, когда, если верить сказанному в книгах Остина Османа Спейра, А. Д. Чембли и Валентина Скавра, которым вторил и сам Алистер Кроули, можно совершить ритуал.

Сикорский был стар, его мучили запоры, подагра и еще десяток свойственных людям преклонного возраста недугов. Он понимал, что до следующего раза может не дотянуть, а потому волновался. Когда Сикорский рисовал на полу своей занюханной общажной комнатенки пентаграмму и обводил ее кругом, его руки тряслись сильнее, чем обычно, а мел то и дело выпадал из непослушных, скрюченных артритом пальцев.

Согласно указаниям, содержащимся в оригинальном англоязычном издании «Сатанинских ритуалов» мистера Говарда Стэнтона Леви, более известного как мсье Антон Шандор ЛаВэй, удостоверенных его второй и истинной дщерью Зиной Галатеей ЛаВэй, для совершения обряда требовалось также зажечь по внешнему краю колдовского круга дюжину свечей черного воска, включить запись «Сатанинской мессы» и окропить пентаграмму кровью животного.

Сикорский уже запалил свечные фитили. Едкий дым быстро наполнял помещение и легкие, вырывая из горла старика надсадный кашель, пока сам он устраивал потертую пластинку в пазах старинного граммофона. Покончив с этим делом, Феликс вооружился большим столовым ножом и подступил к клетчатой сумке-переноске с вентиляционными прорехами по бокам, в которой держал черного котенка двух месяцев от роду, специально для этой ночи купленного в ближайшем зоомагазине.

В тот миг, когда его ладонь коснулась пластиковой ручки, Сикорский услышал сердитый окрик:

– Оставь кота в покое, дурак!

Высокий брюнет в костюме того же, как пишут в плохих романах, иссиня-черного тона, что и шевелюра на его голове, вышел сзади, откуда-то из-за спины Сикорского. Строгий наряд и седина на аккуратно стриженных висках говорили вроде бы о достаточно зрелых годах незнакомца, но холеное лицо с вздернутым носом, румяные щеки, по-детски пухлые губы и ярко-зеленые, озорно поблескивающие глаза могли бы принадлежать правнуку Сикорского, кабы у того имелись потомки.

– Здравствуй, Ванюша, вот и свиделись, – ухмыльнулся брюнет, не протянув, впрочем, руки для приветствия.

– Вообще-то меня зовут Феликс, – буркнул старик. В ладони он все еще нервно тискал ставшую скользкой от пота рукоять и сейчас раздумывал над тем, как бы половчее использовать нож, чтобы проделать пару дырок в нежно-розовой коже на глотке незваного гостя.

– Ну, при крещении-то у тебя другое имя было… Впрочем, Феликс так Феликс, нам без разницы. – Мужчина, насмешливо сощурясь, смотрел на Сикорского. Он наклонил голову легким кивком, после чего ножик выпал у старика из моментально онемевших пальцев.

– Ну и вонищу ты у себя развел, старина!

Оглядевшись, незнакомец тихо кашлянул, и все свечи разом потухли. В темноте он щелкнул пальцами: люстра под потолком засияла всеми тремя лампочками. Причем одна из них уже месяц как перегорела, а еще одну старик сам, своими трясущимися руками выкрутил более года тому назад в целях экономии.

Комната была обставлена бедно: Сикорский ограничивал себя во всем, откладывая деньги на дорогие малотиражные издания таких авторов, как Блаватская, Кроули и Джон Ди. Он мало пил и почти не ел, потому в доме не было холодильника – старик просто не видел в нем смысла. В отличие от многих людей своего возраста, Феликс не следил за погодой и не смотрел ни шоу Малахова, ни «Поле чудес», так что обходился без телевизора и радио. Все более-менее ценные вещи и предметы мебели, включая кресло, шкафы, стол, стулья и даже кухонные табуретки, старик давно продал. Спал он на убогой тахте, чьи торчащие во все стороны пружины царапали его старые кости по ночам. В любую ночь, кроме этой.

Хлыщеватый брюнет обозрел печальную картину, чуть задержался равнодушным взором на пыльных томах, сложенных вдоль стен высокими, почти до потолка, стопками. Хмыкнул. Потом сделал шаг в центр комнаты и небрежно черканул носком лакированной туфли нарисованную мелом звезду:

– Вот уж не думал, что в наше время можно сыскать кретина, который верит во все эти бредни. Ха!

Феликс задрожал в бессильной ярости.

– Берите все, что вам нужно, и уходите. Сейчас же, – прошипел он вставными челюстями, а когда зеленоглазый наглец проигнорировал его требование, не выдержал и сорвался на скрипучий фальцет: – Я полицию вызову, предупреждаю!