Чтение онлайн

— Он не хулиган, папа. И никуда ты не ходи. И ничего нигде не говори. Ты ничего не знаешь и не понимаешь. Что ты там объяснишь?

— Юля, каким тоном ты разговариваешь с отцом?

— Молчи, папа, это я сам с собой…

Зажмуренные веки Юлька дрогнули. Он сжал губы. Левая бровь поползла вверх.

Можно ли презирать других, когда твой папа, твой собственный папа использует чужие мысли?

А что, если спросить: «Чьими мыслями ты пользуешься сейчас, папа?»

— Вот как, ты сам с собой… Ну хорошо, хорошо, успокойся. Поговорим потом, когда почувствуешь себя лучше. Я лично склонен расценивать это как хулиганство.

Расценивать как хулиганство. Пуститься в дискуссию. Ну почему бы тебе, Юлько, не сказать, как все люди: спорить? С кем? С чем? Они все трое дома делают вид, вон уже сколько дней делают вид. Как долго это еще продлится?

— Прости, папа, я хочу спать. Прости, папа.

— Может, он выпьет чашку горячего бульона? — тихо спросила мама, как всегда легко, почти бесшумно входя в комнату.

Она склонилась над Юльком, поправила одеяло, погладила прохладной рукой лоб сына. «А ты, мама, тоже делаешь вид? Только бы ты не делала вид, мамочка, красивая мамочка моя, я когда-нибудь нарисую твой портрет, обязательно нарисую. А может быть, не нарисую. Не сумею». Можно продолжать делать вид: приятно, когда тебя жалеют; он, Юлько, обижен; его жалеют. Славко Беркута хулиган и должен ответить за свой поступок. Боль в бедре? О, ужасно болит бедро, невыносимо болит.

Он закрыл глаза, отвернулся к стене, пробормотал сонным голосом:

— Спасибо, не надо бульона, мама. Я немного посплю. Ладно?

На следующий день пришли девочки и мальчики из седьмого «Б». И Лили. Стыдливо потоптались у порога, пока мама не повторила несколько раз:

— Заходите, пожалуйста, заходите!

Они вошли, осторожно расселись на стульях, на самый краешек, выложили на кровать перед Юльком бесчисленные пакеты и свертки.

— Болит? — спросила Лили.

И Юльку вдруг захотелось стать по крайней мере героем, раненным в кровопролитной битве.

— Это не имеет значения, — сказал он.

— Видишь ли, Юлько… Я думаю все-таки… ты сам виноват. Ты первый начал. Если бы не ты, всего этого бы не случилось…

— Вот как! — сказал Юлько и через силу улыбнулся. — Ты правда так думаешь?

— Правда.

Ага, значит, ты, Лили, не хочешь делать вид, что Юлько Ващук обиженный, а Славко Беркута — хулиган? Ты не хочешь делать вид, Лили?

Знаю, что виноват. Разве можно разрешать споры, раня товарища шпагой? Нет, я сделал это не нарочно, и все-таки мне кажется, что нарочно. Отец Юлька ходил к Андрию Степановичу и приходил в школу, вызывали моих родителей, все было — и Антон Дмитрович со мной говорил, и директор, и папа.

Папа повторил вопрос Андрия Степановича: зачем бился с парнем, который никогда не держал шпагу в руках? Тем более, что этот парень — мой приятель. В конце концов все согласились, что произошел несчастный случай, никто и не допускал, чтобы Славко Беркута мог нарочно ранить друга. Только я один знаю, что это не совсем так, — конечно, я и правда не нарочно ранил Юлька, но я все-таки хотел, чтобы он почувствовал, понял, увидел: не все само идет в руки, не все в жизни просто и легко.

Юлько уже в школе. Сидит рядом. Молчит. Ни слова — как заледенелый. Три дня молчит. Да и к чему говорить — он все сказал, когда я приходил к нему домой.

… Мама купила мандарины.

— Ты должен пойти. Что? Как тебе не стыдно! Ты покалечил товарища и теперь не можешь его проведать? Да хотя бы для того, чтобы попросить прощения у Юлька и у его матери. Ты что, просто маленький трусишка? Отнеси мандарины. Помнится, он их очень любит. Так идешь?

— Ну ладно, пойду. Но без мандаринов!

Мама Юлька не сказала мне ничего. Лишь «добрый вечер», да и то тихо-тихо, словно про себя. И Юлько сначала ничего не говорил. Только так, по-своему, скривил губы. Я тоже молчал. Мама советовала просить прощения. А как? «Прости меня, Юлько, я не хотел»? Или: «Очень было больно, Юлько? Я не хотел».

Потом Юлько встал. Он был совсем бледный и страшно похудел. Лицо сбоку — ну просто как нож для разрезания бумаги, так заострился нос и подбородок и утончились губы. Я думал: «Скверно, если это из-за меня он стал такой, из-за этой дурацкой царапины. Я ведь и в самом деле не хотел его калечить».

— Ты зачем пришел? — спросил Юлько. — Жалеть меня? Так мне этого не надо. Или ты пришел каяться? Не смеши меня, Беркута. Слушай, я тебе сейчас кое-что скажу. Я знаю, чего ты ко мне цепляешься. Ты просто завидуешь мне. Понимаешь, ты мне завидуешь, вот и вся закавыка.

— Не выдумывай, Юлько! С чего это я стал бы тебе завидовать?

— Я не выдумываю, это правда. Ты и за спелеологию взялся из зависти. И фехтованием поэтому занялся. Ты ничего не понимаешь, Беркута… У тебя же все хорошо, все просто, ты думаешь: дважды два — четыре, и никаких сомнений. Разве не правда? Хорошо тебе, у тебя все в порядке…

Много тогда наговорил Юлько. О том, что все вокруг — обыкновенные, а ему хочется только необыкновенного, потому что он и есть как раз тот человек, которому доступно сложное. Мы все думаем одинаково, а у него о каждой вещи на свете свои мысли. Свои собственные.

И когда Юлько так говорил, я понял, чего хотел от него. Понял, что хотел ему доказать. Нет, я совсем не завидовал, честное слово, я даже понятия не имею о том, что такое зависть. Но всегда, когда надо все объяснить и расставить по местам, как шахматные фигуры перед началом игры, со мной что-то творится: не могу говорить или вместо того, что думаю, несу какую-то чепуху. Торможение какое-то происходит или как это там зовут.

Так и в тот раз. Я сказал:

— Не кричи, не надо, твоя мама подумает, что мы ссоримся.

Это была глупость, мне тогда было все равно, подумает его мама, что мы ссоримся, или нет… Но сказал я именно это.

— А разве это не правда? Мы же и в самом деле ссоримся. Ты ведь такой… Все у тебя хорошо, все просто, все в порядке, никогда никаких неприятностей, ты всегда знаешь, что тебе делать, а…

Неправда, Юлько, неправда, я не знаю, что делать и как поступить. Вот, вместо того чтобы попробовать понять тебя и себя, орудовал шпагой. Ничего у меня не бывает просто, ни у кого просто не бывает.

Снова я не сказал вслух то, что думал. Я молчал. Даже размышлял, не спросить ли у Юлька насчет мандаринов — любит ли он их или нет. Мне все мои мысли о важном казались смешными и неумными. Зачем я пришел к Юльку? Знал же, что не следовало идти. Но мама сказала: «Ты маленький трусишка». Ну и пошел.

— У тебя всегда все легко, всегда у тебя дважды два — четыре, тебе хорошо. Я не могу тебя видеть. Я просто не могу тебя видеть, понимаешь? Уходи!

Юлько уже один раз так смотрел на меня. Когда это было? Горела свеча, и лежали густые тени. Юлько показывал мне своих лошадей. Я что-то говорил, не помню, что именно, и Юлько тогда смотрел точь-в-точь так же, как сейчас.