Чтение онлайн

Андрий Степанович не бранил, не упрекал. Если младший ничего не скрывает, старший не должен укорять.

— Вы… Вы когда-то говорили — коварству нет места в спорте, в настоящем большом спорте. Нечистыми руками шпагу не удержишь.

Славко непроизвольно посмотрел на свою руку: обыкновенная мальчишеская рука с крепкими пальцами, с мягкими движениями в запястье — рука, привыкшая к шпаге. На среднем пальце — чернильное пятно: ручка плохая.

— Правда. Говорил. И всегда буду говорить, — согласился тренер. — Слушай, тебе, наверно, домой пора, там будут волноваться, правда? Да, чуть не забыл предупредить — тренировки теперь начинаются в шесть, после нас будут работать рапиристы. Так что, пожалуйста, не опаздывай. Мы тебя ждем, Беркута!

… В ту ли пятницу это было? Да, именно в ту!

Может, попросить Андрия Степановича: «Скажите им, скажите, не стоял я с мальчишками ни в какой подворотне, не пью вообще никакого вина. Спортсмены не должны пить никогда, вы же сами нам говорили, Андрий Степанович. Так скажите же всем, что это какая-то глупая шутка или злая шутка, словом — недоразумение, неправда. Впрочем, нет, не говорите ничего. Может быть, разговор был не в тот вечер. Не говорите ничего, — если они не верят, не понимают, так не говорите ничего. Не надо защитников, не надо доказательств…» Неужели все и правда верят, будто он, Славко Беркута, — мелкий хулиган? Неужели они думают, что он так опустился? Да нет, не может этого быть, — они же подходили к нему, говорили, расспрашивали, но все просили: «Скажи, Беркута, что это неправда». «Мы знаем, что это неправда, мы тебе верим». Хотелось, чтобы они так сказали, а не спрашивали, не требовали от него подтверждения.

Славко сидел за партой, и три обычных дня — каждый, как испокон веков, длиною в двадцать четыре часа, — казались длинными, трудными, как переход в горах в тридцатиградусную жару.

Возмущенный Антон Дмитрович убеждал Варвару Трохимовну:

— Вы этого не сделаете! Вы просто не должны этого делать.

Он не верил, не мог поверить, что Славко Беркута с ватагой мальчишек прятался от людских глаз, чтобы выпить из бутылки глоток вина. Это какое-то недоразумение, надо сперва все выяснить, а потом уже устраивать суд, если потребуется. Антон Дмитрович только что вернулся с совещания членов Географического общества — он последние дни не был в школе.

Подняв брови-черточки, Варвара Трохимовна удивлялась:

— Я вас не понимаю. Вы берете под защиту хулигана?

— Хулигана? Какой же Беркута хулиган? Вы же классный руководитель седьмого «Б», вы лучше всех должны знать своих учеников. Даже если бы случилось нечто подобное, надо было сперва поговорить с самим мальчиком, пусть бы объяснил!

Варвара Трохимовна обиделась:

— Неужели вы думаете, что с ним не говорили? А он молчит и даже не отрицает своей вины. Да когда ребенок не виноват, он находит тысячу доказательств, чтобы оправдаться, а у Беркуты просто нет таких доказательств.

— Послушайте, Варвара Трохимовна, а вы не допускаете, что мальчик, может быть, слишком самолюбив, чтобы оправдываться?

— Что вы предлагаете, в конце концов? Спускать? Прощать? Один раз простили — и вот результат. Не прошло и двух недель, как мальчишка снова выкинул штуку! Да еще какую! Позор для всей школы. Если мы не накажем его, в городе станут говорить, что наша школа — рассадник хулиганства.

Забыв всякий такт, Антон Дмитрович хлопнул дверью учительской, отстранил оторопевшую первоклашку и быстро поднялся по лестнице к директору.

Директор, как Варвара Трохимовна, разводил руками и удивлялся:

— Не понимаю вас, Антон Дмитрович… Вы беретесь защищать хулигана?

— Беркута не хулиган. Разве можно навешивать на мальчика оскорбительную этикетку, даже не попытавшись понять, что произошло? Да если это и случилось — я не верю, но допустим, — так следует ли устраивать детский суд над взрослыми людьми? Поставьте себя на место родителей Беркуты. Это умные, порядочные люди. И вдруг тринадцатилетние дети обращаются к ним со словами: «Вы дурно воспитали сына!» Это же комедия! Такие спектакли портят отношения детей и родителей, развращают школьников.

Аргументы Антона Дмитровича, вероятно, казались директору необоснованными и наивными, потому что он доказывал свое — спокойно, рассудительно, как будто речь шла о приобретении наглядных пособий, а не о судьбе ученика.

— В нашей школе не случалось ничего подобного. Если вдруг в здоровом, дружном коллективе появилось болезненное явление, его следует ликвидировать. Товарищеские суды практиковались во многих школах, и это приводило к хорошим результатам. Не понимаю, почему вы возражаете против мнения учительского коллектива. В конце концов, мы просто выглядели бы смешно, если бы отказались от своего решения.

Глядя, как директор равнодушно переставляет на своем столе пресс-папье и чернильницу, как тщательно вытирает бумажкой подставку для календаря, Антон Дмитрович пытался сдержать раздражение и гнев, пробовал себя успокоить.

— Думаю, что, будь я в эти дни в школе, до такого решения не дошло бы. Разрешать детям играть во взрослых и вершить суд над старшими, достойными всяческого уважения людьми — это же не только антипедагогично, это даже страшно. Так можно травмировать ребенка. Беркута уже и сейчас не похож на себя. Вы видели, какие у него глаза? Холодные, злые и в то же время по-детски обиженные.

— В школе слишком много детей, я не успел приглядеться, какого цвета у них глаза, — пожал плечами директор.

— Я ему говорю, что рассказывал о Лазурных пещерах на совещании и специалисты-спелеологи заинтересовались, а он отвечает: «Антон Дмитрович, я теперь уже никакой спелеологией заниматься не буду, не нужна мне спелеология, мне теперь все равно…» И смотрит на меня исподлобья. Славко Беркута никогда так не смотрел. Я прошу его объяснить, как там было дело с этим вином, а он отворачивается и молчит. Вы понимаете, что это значит?

— Совершенно ясно: закономерное поведение для упрямого разбойника.

— Почему «разбойника»? Как можно с такой уверенностью утверждать?..

— Очевидно, мы мало знаем наших учеников. Не углубляемся в их души. Может быть, все началось давно и мы не заметили, не знали, вот и вынуждены теперь решать дело коллективно.

Усталая немолодая женщина щурила глаза с короткими ресницами, привычно постукивала карандашом по столу. Работа в детской комнате милиции приучила к внимательности. Выработалась привычка запоминать лица и интонации, обращать внимание на жесты и одежду. У девочки, которая теперь сидела перед ней, были черные — зрачков не видно! — глаза и светлая челка над темными бровями. Девочка волновалась, она взяла со стола листок бумаги и, сама не замечая, рвала его на клочки.

— Беркута не мог так, — говорила девочка. — Не мог он пить. Я понимаю, может, он там стоял с ними, а потом не хотел называть их имена, может, он и правда не знал… Беркута такой… он не мог. Если вы мне не верите, спросите у наших, у кого угодно из седьмого «Б», они скажут. Они стоят на улице. Беркута не такой, это просто недоразумение!

— Я хочу тебе верить, девочка, мне нравится, что ты пришла защищать товарища. Но если человек отказывается от того, что было на самом деле, как ты думаешь, что это значит?