Чтение онлайн

В такой же зимний вечер Скотт прочитал нам свою содержательную лекцию о барьерном и материковом льде, которая, вероятно, ляжет в основу всех последующих трудов по этому вопросу. По предположению Скотта, Барьер находится на плаву, занимает площадь в пять раз больше Северного моря, достигает в толщину 400 футов, хотя мы, естественно, могли сделать только самые приближённые замеры. Судя по местоположению склада, заложенного экспедицией «Дисковери», Барьер за тринадцать с половиной месяцев подвинулся по направлению к морю Росса на 608 ярдов. Следует признать, что одни только уклоны ледникового покрова не могли стать причиной такого движения, а значит, нельзя безоговорочно согласиться с прежней гипотезой, будто перемещение Барьера вызвано потоками льда, стекающими с внутреннего плато.

По мнению Симпсона, «отложения снега на Барьере существенно увеличивают вес масс льда и заставляют их растекаться».

В умной и убедительной лекции Скотта многие расплывчатые идеи о природе и протяжённости материкового ледяного щита получили своё подтверждение.

Прекрасным лектором оказался Симпсон; посвящая нас в тайны метеорологии и рассказывая о назначении своих приборов, которыми был завален весь угол комнаты, он умел затронуть актуальные темы, интересовавшие всех присутствующих.

Неизменный интерес вызывали и лекции Нельсона о проблемах биологии и Тейлора — о физической географии. «Тейлор, сегодня ночью мне снилась ваша лекция. Как мог я столько прожить на свете, не зная ничего о таком занимательном предмете!» — сказал Скотт назавтра после одной такой лекции [141] .

Райт о свойствах льда и радия и о происхождении материи говорил настолько специальным языком, что большинство из нас мало что поняли. Зато когда Аткинсон рассказывал о цинге, аудитория слушала с напряжённым вниманием — тема волновала всех без исключения. И не зря — ведь и полугода не прошло, как эта страшная болезнь тяжело поразила одного из его слушателей. Аткинсон склонялся к теории Алмрота Райта, который считает причиной цинги кислотную интоксикацию крови, вызванную бактериями. Он пояснил суть исследования с помощью лакмусовой бумаги, которое мы проходили ежемесячно, а также перед и после санных походов.

Взятая у человека кровь разбавляется раствором серной кислоты различной концентрации до полной её нейтрализации, для чего здоровому человеку требуется от 30 до 50 единиц, больному же, в зависимости от стадии заболевания, от 50 до 90.

Единственное верное средство от цинги — свежие овощи; свежее мясо при экстремальных условиях не помогает, это доказывает осада Парижа, когда у осаждённых было вдоволь конины. Цинга была бичом экспедиций, у Энсона{94}, например, она унесла триста человек из пятисот, но в 1795 году были сделаны первые открытия в этой области, и Блейн предложил ввести в рацион моряков лимонный сок{95}. С этого времени военный флот практически не знал цинги, и при адмирале Нельсоне она была редкостью; почему — не совсем понятно, ведь по современным данным, сок лимона только помогает предупредить болезнь. Однако в торговом флоте цинга продолжала свирепствовать — с 1865 по 1875 годы в госпитале «Дредноут» было зарегистрировано 400 случаев, но после 1887 года — всего лишь 38 за десять лет. На мысе Эванс в порядке эксперимента имелся раствор соды для выщелачивания крови в случае надобности. По мнению Аткинсона, отсутствие солнечного света, холод и тяжёлая работа способствуют заболеванию цингой.

Нансен считал лучшим антицинготным средством разнообразное питание. Он рассказал Скотту связанную с цингой историю, которую тот так и не понял. Речь в ней шла о группе людей, съевших несколько банок негодных консервов. Одни из них были с душком, другие — совсем испорчены.

Испорченные выбросили, а те, что с душком, съели. «А им, конечно, следовало бы съесть именно испорченные», — заключил Нансен.

Позже я спросил Нансена об этой истории. По его словам, он имел в виду команду корабля «Уиндворд» из экспедиции Джэксона — Хармсуорта на Землю Франца-Иосифа в 1894–1897 годах. Команда корабля, совершавшего рейс туда и обратно, заболела цингой, а береговую партию болезнь не затронула.

Джэксон сообщает:

Конечно, тухлую пищу вообще не следует есть, но, по мнению Нансена, образующийся на первой стадии разложения продуктов птомаин, возбудитель цинги, разрушается ферментом, появляющимся на дальнейших стадиях гниения. Следовательно, если уж есть испорченные консервы, то те, что в наихудшем состоянии.

Уилсон был уверен, что цингу способно остановить только свежее мясо; на «Дисковери» её лечили тюлениной, и участники южного похода этой экспедиции, по мнению Скотта, избежали цинги. Но, помню, Уилсон во время нашего зимнего путешествия рассказывал, что Шеклтон, выходя из палатки, несколько раз терял сознание и вообще производил впечатление тяжело больного человека. Уилсон и сам был болен цингой и понял это раньше, чем заметили остальные, — его дёсны побледнели не сразу. А вот у собак, по его мнению, была не цинга, а отравление в результате питания рыбой, которая пересекла тропики в трюмах корабля. Участники санных походов, возвращаясь на борт «Дисковери», как говорил Уилсон, ошибочно приняли за симптомы цинги такие признаки, как появление пятен на теле, отёчность ног, опухание суставов — это скорее были последствия усталости. Могу от себя добавить, что то же испытывали и мы, когда возвратились из зимнего путешествия.

Дебенем прочёл лекцию о геологии, Уилсон — о птицах и животных, а также об основах рисования, Эванс — о картографии. Но, пожалуй, ни одна не врезалась в мою память так глубоко, как беседа Отса, которую мы назвали «Как не следует обращаться с лошадьми». Всем нам, возлагавшим большие надежды на участие пони в первой стадии полюсного похода, эта тема, бесспорно, была и нужна, и интересна, но ещё больший интерес вызывал сам лектор: никто, конечно, не предполагал, что молчаливый Титус обладает даром красноречия, к тому же было известно, что вся эта затея с лекцией ему претит. Вообразите, однако, нашу радость, когда оказалось, что он подготовил обстоятельный доклад со множеством выписок, причём никто не видел, когда он их делал. «Мне удалось выкроить дополнительную ночь», — отпарировал он наши шуточки. Когда все отсмеялись, приступил к очень занимательному и глубокому по содержанию рассказу об особенностях физического строения и интеллекта лошадей вообще и наших пони в частности, В заключение, он — рассказал смешной, случай, происшедший на обеде, где он, наверное против своей воли, был в числе гостей.

Одна из приглашённых, молодая женщина, опаздывала, и в конце концов решили её больше не ждать и сели за стол. Вскоре она явилась, красная от смущения. «Извините, — сказала она, — но лошадь попалась невыносимая. Она…»

«Была с норовом», — пришла ей на помощь хозяйка дома.

«О нет, она была… Я слышала, как извозчик несколько раз её так называл».

Титус Отс, на редкость весёлый и милый человек, был при этом заядлым пессимистом. Во время похода по Барьеру мы, накормив и привязав лошадей на стоянке, не раз наблюдали за возвращением в лагерь собачьих упряжек. «Псы и десяти дней не протянут», — бормотал он тем самым тоном, каким многие встречают сообщения о победе английского оружия на театре военных действий. Я плохо знаю драгун и не представляю себе, что это за люди. Однако вряд ли у многих драгун такая неуклюжая тяжёлая походка, какую усвоил себе наш Титус, и уж наверное они не обедают в такой рваной шляпе, что мы её снимали с гвоздя и передавали по кругу как достопримечательность.

Его взяли в экспедицию для работы с лошадьми, и он, офицер Иннискиллингского драгунского полка, был, наверное, великолепно тренирован. Но он умел не только скакать верхом.

Он знал о лошадях всё или почти всё, что можно знать. И очень жаль, что он не выбирал для Скотта пони в Сибири — у нас были бы совсем иные лошади. Мало ему было общих обязанностей по конюшне в целом, он ещё взвалил на себя такое бремя, как уже упоминавшийся Кристофер, сущий дьявол, которого Отс готовил для южного похода. Мы ещё услышим о Кристофере — временами казалось, он послан преисподней в Антарктику специально для того, чтобы приобщить её благонравных обитателей ко всем порокам цивилизации. С самого начала обращение Отса с этим животным могло бы послужить примером для любого служителя сумасшедшего дома.

Его такт, терпение и отвага, да-да, отвага, потому что Кристофер был очень опасным зверюгой, неизменно фигурируют в моих самых ярких воспоминаниях об этом доблестном джентльмене.

Тут уместно сказать, что никакие животные в мире никогда не были окружены такой заботой, таким, часто самоотверженным вниманием, как наши пони. Поскольку им надлежало участвовать в деле (я не собираюсь обсуждать это обстоятельство), то их кормили, объезжали, даже одевали слишком по-доброму, а не как обычных тягловых животных. Их никогда не били — а это им было явно непривычно. Им жилось намного лучше, чем в прежней жизни, хотя создавать им такие условия было нелегко. Мы привязались всей душой к нашим животным, но не могли не, замечать их недостатков. Разум лошади, очень ограничен, его, заменяет главным образом память. По отсутствию интеллекта она может соперничать разве что с нашими политическими деятелями [143] . Поэтому попадая в новую, незнакомую для неё обстановку, она плохо к ней приспосабливается.