Чтение онлайн

Кроме зарисовок земли, паковых льдов, айсбергов и Барьера, сделанных ради науки, в первую очередь — географии, Уилсон оставил серию изображений атмосферных явлений, не только точных в научном отношении, но и необыкновенно красивых. Это наброски полярных сияний, ложных солнц, ложной луны, лунного гало, радуги, светящихся облаков, искажённых рефракцией гор и вообще всяких миражей. Глядя на изображение ложного солнца на картине Уилсона, вы можете быть уверены, что само светило, круги и столб именно такие, какие они были на самом деле, и что пропорции соблюдены точно. И если на рисунке воспроизведены перистые облака, можете не сомневаться — в тот момент над ним плыли именно перистые, а не слоистые облака; если же небо чистое, то, значит, облаков и в самом деле не было. Благодаря такой скрупулёзности эти зарисовки имеют исключительное значение с научной точки зрения. По просьбе различных специалистов экспедиции Уилсон постоянно делал рисунки собранных ими образцов; особенно ценны принадлежащие ему изображения рыб и различных паразитов.

Не имея специальной подготовки, я не возьмусь судить о художественном уровне работ Уилсона. Но если вас интересует точность рисунка и цвета, достоверность воспроизведения мимолётных атмосферных явлений, случающихся в этой части света, то всё это в них есть. Можно по-разному относиться к живописи как таковой, но бесспорно, что подобный художник имеет неоценимое значение для экспедиции, ведущей естественно-научные и географические изыскания в малоизвестном районе Земли.

Сам Уилсон невысоко ценил свои художественные способности. Мы часто рассуждали, как изобразил бы Тёрнер тот или иной замечательный цветовой эффект, попади он в этот край. И когда мы уговаривали Уилсона запечатлеть какой-нибудь особенно интересный эффект, он без всяких стеснений отказывался, если считал, что ему это не под силу. Краски его чистые, кисть — точная; темы, связанные с санными походами, он освещал с убедительностью профессионала, знающего о них всё, что только можно знать.

Действуя рука об руку, Скотт и Уилсон всячески старались расширить научные задачи экспедиции. Ибо Скотт, не будучи специалистом ни в одной узкой области знания, искренне благоговел перед наукой. «Наука составляет фундамент любой деятельности», — писал он. О чём бы ни заходила речь — о проблемах льда с Райтом, метеорологии с Симпсоном, геологии с Тейлором, — он проявлял не только живость и восприимчивость ума, но и глубокие познания, позволявшие ему быстро высказывать интересные соображения. Пеннелл, помню, осуждал дилетантство при решении каких бы то ни было проблем, он признавал только научный подход и руководствовался девизом: «Никаких если!». Но он безоговорочно делал исключение для Скотта, который благодаря безошибочной интуиции всегда находил правильные решения. В дневнике Скотта мы то и дело встречаем строки, свидетельствующие о его Интересе к теоретической и прикладной науке. Вряд ли ещё какая-либо экспедиция к высоким широтам юга или севера имела в лице своего руководителя такого ревностного поборника знаний.

Вклад Уилсона в научные результаты экспедиции более осязаем — он ведь был руководителем работ. Но никакие печатные труды не в состоянии дать полное представление о его умении координировать различные интересы столь разношёрстного общества, о такте, который он проявлял в сложных ситуациях. Важнее всего, однако, то, что его суждения неизменно оказывались справедливыми, и Скотт, да и все мы, полагались на них. В краю, где ошибочное решение может повлечь за собой катастрофу или даже смерть, нет цены верному суждению, чего бы оно ни касалось: погоды, страшной своими внезапными изменениями, состояния морского льда, маршрута следования по труднопроходимой местности в санном походе, наилучшего способа форсирования трещин и всех прочих случаев, когда в противостоянии природе, порой непобедимой в этих местах, надо с наименьшим риском достичь наилучших результатов. Для этого требуется правильно оценивать обстановку и опираться, по возможности, на опыт. Уилсон мог и то, и другое, так как в опыте полярных исследований он не уступал Скотту. Я часто замечал, что после беседы с Биллом Скотт менял своё мнение. Но пусть об этом скажет сам Скотт:

И далее:

В самом конце полюсного похода умирающий Скотт написал в письме жене Уилсона:

В детстве Скотт был хрупким мальчиком, но развился в сильного мужчину ростом 5 футов 9 дюймов, весом 11 стоунов 6 фунтов, с грудной клеткой объёмом 39,25 дюйма. Уилсон не отличался особой силой. Лишь незадолго до выхода экспедиции «Дисковери» в море он излечился от туберкулёза, но это не помешало ему отправиться со Скоттом на дальний Юг и помочь Шеклтону вернуться домой. Им двоим Шеклтон обязан жизнью. Уилсон был стройнее, пропорциональнее сложён, не знал устали в ходьбе. Его рост — 5 футов 10,5 дюйма, вес — 11 стоунов, объём грудной клетки — 36 дюймов. Он служил идеальным примером в поддержку моей мысли, не раз подтверждённой, по-моему, и другими фактами: при величайшем напряжении всех физических и духовных сил человек именно благодаря силе духа, а не тела, достигает наибольших результатов. Скотт умер в 43 года, Уилсон — в 39.

Боуэрс был сложён совсем иначе. Двадцати восьми лет от роду, при росте 5 футов 4 дюйма, он имел в объёме груди 40 дюймов (я считаю эту цифру наиважнейшим показателем физического состояния), вес — 12 стоунов. Скотту его рекомендовал сэр Клементс Маркем — он однажды обедал с капитаном Уилсоном-Баркером на борту «Уорчестера», где стажировался Боуэрс, только что вернувшийся из Индии, и разговор обратился к Антарктике. Во время этой беседы Уилсон-Баркер сказал сэру Маркему, имея в виду Боуэрса: «Вот молодой человек, который когда-нибудь возглавит одну из антарктических экспедиций».

После того как Боуэрс покинул «Уорчестер», в каких только переделках он ни бывал! Сначала плавал на торговых судах и пять раз обогнул земной шар на корабле «Лох-Торридон».

Затем перешёл в Королевский флот, базирующийся в Индии, и командовал канонеркой на Ирравади, далее служил на корабле Королевского военного флота «Фокс» и приобрёл там большой опыт, ведя, часто с открытых лодок, борьбу с афганской контрабандой оружия в Персидском заливе.

А потом он пришёл к нам.

Интересно, а может и знаменательно, что Боуэрс, переносивший холод лучше всех в нашей экспедиции, попал к нам прямо из страны, которая относится к числу самых жарких на Земле. Моих знаний недостаточно, чтобы я мог утверждать наличие в этом какой-либо причинной связи, тем более что чаще наблюдается обратное: люди, приезжающие из Индии, страдают от лондонской зимы. Поэтому я ограничусь констатацией самого факта, но позволю себе заметить, что в Англии зима влажная, а в Антарктике сухая, во всяком случае, воздух сухой. Боуэрс же относился с полным безразличием не только к холоду, но и к жаре, причём, как мы не раз убеждались, его безразличие не было показным.

По складу характера этот человек отказывался мириться с существованием непреодолимых трудностей. Если он им на самом деле и не радовался, то, во всяком случае, относился к ним с презрением и, презирая, не щадил никаких усилий для их устранения. Скотт считал, что трудности существуют для того, чтобы их преодолевать — Боуэрс был уверен, что он и есть тот человек, которому на роду написано их преодолевать. Это чувство уверенности в себе, основанное на очень глубокой и всеобъемлющей религиозности, покоряло окружающих. И на борту судна, и на берегу он был авторитетом. «Боуэрс в порядке», — говорили о нём как о моряке, а моряк он был действительно великолепный. «Люблю ходить с Бёрди, с ним всегда знаешь, где находишься», — признался мне однажды вечером офицер, с которым мы ставили палатку. Мы только что, проблуждав некоторое время в поисках, разыскали склад, которого другой бы не нашёл.

Бёрди Боуэрс принадлежал к моим ближайшим друзьям — а их у меня за всю жизнь было всего лишь двое или трое, поэтому мне трудно нарисовать читателю его образ так, чтобы он не показался приукрашенным. Его оптимизм иногда производил впечатление вымученного, поверхностного, хотя, думаю, это было не так; иногда я почти ненавидел его за эту весёлость. Тем, кто привык судить о людях по меркам фешенебельных, затянутых в корсет гостиных, Боуэрс представлялся неотёсанным грубияном. «Такого и топор не возьмёт», — заметил один новозеландец на танцах в Крайстчерче. От человека вроде Боуэрса в обыденной жизни мало толку; но перенесите меня на заснеженную льдину, качающуюся на гребне чёрной волны; на судно, терпящее бедствие; в санную партию, находящуюся на краю гибели; на место дежурного, только что опрокинувшего общий ужин на пол палатки (а это так же страшно) — и я повалюсь наземь и буду взывать к Боуэрсу, чтобы он явился и повёл меня туда, где не погибнешь и не умрёшь с голоду.

Те, кого возлюбят боги, умирают молодыми. Боуэрса боги любили: они направили своего избранника по ясной, прямой, сияющей стезе жизни, изобилующей тяготами и немалыми страданиями, но избавили его от серьёзных сомнений и страхов — это ли не любовь! К Боуэрсу могли бы относиться строки Браунинга: