Чтение онлайн

Вывод: зло конфликта, если так можно выразиться, – составной элемент творчества! – «звание и прозвище» творца! А «Стремление уничтожить зло – является сущностью зла. Стремясь избежать зла – человек питает игру сил зла». [251]

Но вот вопрос вопросов: играя с конфликтогенной потенцией, т. е. танцуя «на острие бритвы», как балансировать на грани, не заваливаясь в разрушительные крайности? Как защищать ситуацию от последствий этого атомного расщепления? Как направлять энергию конфликта в созидательное, самоосвобождающееся русло?

И это, несомненно, вопросы технологии и практики! Ясно одно: артистическая конфликтогенность в защищенной позиции – это огромное счастье для обладателя! И «…то, что для гусеницы конец света, мастер называет превращением в бабочку» [252] . И почему это так, а не иначе?

Или, конфликт в оправданной позиции!

Говоря словами Эйнштейна: «…невозможно решить проблему, находясь на том же уровне сознания, на котором мы ее создали» [253] . Необходим рост, переход, трансформация! То есть новый уровень восприятия конфликта, на котором эволюционная трагедия артиста (т. н. превращение из гусеницы в бабочку) будет разыгрываться в защитном силовом поле знания о пустотной природе реальности, в защитном силовом поле Зрителя! Именно в нем «конфликтогенный невротик» с детской непосредственностью способен разворачивать все многообразие своих уникальных, конфликтно-невротических экспериментов.

Рассмотрим эту схему подробнее: на уровне роли невротик моделирует конфликт; на уровне актера – забавляется моделированием конфликта, организует его, направляя в созидательное, самоосвобождающееся русло; на уровне зрителя – наслаждается этой игрой из позиции пустоты. Получается, что на уровне роли человек – персонален; на уровне зрителя – трансперсонален; а на уровне актера, он – искусство возможного, творческая потенция, т. е. не то что есть, а то, что может быть, и таким образом у него всегда есть выбор!

Еще раз: невротизм – это стремление нашей роли к трансформации, к росту! На этой территории мы бурлим, мечемся, создаем конфликты и преодолеваем их! На уровне актера мы играем с этими возможностями, раскрашиваем и направляем, придавая конфликтогенной потенции самоосвобождающееся направление! На уровне же зрителя мы наслаждаемся всем этим, т. к. изначально знаем, что все происходящее – иллюзорно! Ведь еще великий Монтень настоятельно указывал на то, что «…большинство наших занятий – лицедейство. Mundus universus exercet histrioniam (Весь мир занимается лицедейством). Нужно добросовестно играть свою роль, но при этом не забывать, что это всего-навсего роль, которую нам поручили. Маску и внешний облик нельзя делать сущностью, чужое – своим. Мы же не умеем отличать рубашку от кожи…» [254] Точто так же выглядит и первый урок Гете по методу Шиллера: «…не притуплять крайности в пугливом жесте взаимосвязанности, но, напротив, обострять их до невыносимости, до катастрофичности; взрыва не будет, если посредником этих смертельных серьезностей окажется игра» [255] .

Итак, «…Свет становится видимым только тогда, когда встречает сопротивление». [256] И в этой особой позиции, несомненно, – «Столкновение идей – бесспорный катализатор успеха, а управление злостью – одно из его слагаемых» [257] . И так, в мире, где в настоящее время одновременное существование непримиримых противоречий рассматривается как фундаментальный принцип материи, заключается мир с войной! [258]

И еще раз о технологии, но более поэтичным языком: здесь глаза роли видят линейную перспективу; глаза актера – нелинейную игру перспектив; глаза зрителя – взаимосвязь целого. Вот схема так называемой триединой позиции, в которой мы не боимся конфликта, так как он защищен глубочайшим знанием о пустотной природе игр. И это и есть артистическая конфликтогенность в позиции защиты! Та самая фактически невозможная схема, к которой мы будем «подбирать ключи» на протяжении всей книги, с разных позиций и с помощью различных технологических приемов. Та самая структура, которая призвана защитить то, что защитить фактически невозможно, – живой творческий процесс!

И о чем же нам нужно знать, чтобы сдвинуться с места?

Как нам уже известно, это положение имеет место быть только на уровне роли! Это и есть наша исходная позиция! Все мы живем, или вынуждены жить, в двойственном мире, т. е. в мире, разделенном на то, что внутри, и на то, что вовне. И именно в этих «предлагаемых обстоятельствах» разыгрывается «великая драма» нашего страстного стремления к счастью реализации. Ясно, что в самой страсти нет ничего неправильного, неправилен лишь выбор, который мы совершаем, воображая, будто нечто внешнее подарит нам мало-мальски устойчивое удовлетворение или столь желаемое нами счастье реализации. То есть, надеяться на то, что «…еда, секс, власть, деньги или слава – сделают нас счастливыми, значит обманывать самих себя» [259] . И с этим трудно не согласиться! Например, «…люди часто говорят, что они «ищут» любовь, как если бы любовь зависела не от них самих, а от кого-то другого. Мы слишком часто ищем любовь «где-то там», в окружающем нас мире, вместо того чтобы открыть свой собственный источник любящей энергии» [260] . Ведь то, чего нам не хватает, надо искать не снаружи, а внутри! Недаром мудрецы всех времен говорили, говорят и продолжают говорить, что: «…невозможно, глядя вовне, утолить внутреннюю жажду…» или чуть иначе: «…у вас есть своя собственная сокровищница, почему вы ищете снаружи?» [261]

Итак: во внешнем мире можно найти только то, что излучается в него изнутри. «Вы можете изменить все вокруг, но ничего не изменится, если внутренний мир останется прежним. Внутренние установки будут создавать все ту же модель вновь и вновь, потому что человек живет от внутреннего к внешнему. Как паук несет паутину в себе, и куда бы он ни пришел, он тотчас распространяет вокруг себя свою паутину, так и мы, куда бы ни пришли, тотчас создаем вокруг себя свой образец» [262] . Здесь также можно привести одну известную аналогию: «…внешний мир – это экран, на который проецируется кино нашей внутренней Вселенной» [263] . Но самое невероятное и загадочное в том, что мы искренне принимаем эту иллюзорную проекцию за тотальную реальность и готовы играть по навязанным ею правилам. Глупым и досадно ограниченным!

Здесь, вслед за чувственным Мопассаном хочется воскликнуть: «Надо иметь вялый и нетребовательный ум, чтобы удовлетворяться тем, что есть. Как случилось, что зрители мира до сих пор еще не крикнули: «Занавес!», не потребовали следующего акта с другими существами вместо людей, с другими формами, другими светилами, выдумками и приключениями?» [264] Одним словом, это первое и, по сути, самое главное заблуждение: мы наивно полагаем, что живем в мире, созданном другими! И так возникает дуальная позиция ума, в которой подлинная реализация невозможна!

И на это следует еще и еще раз обратить особое внимание: в мире, созданном другими, наша реализация невозможна! И прежде всего потому, что в узком, двойственном положении Ума «…попытки изменить ситуацию внешне – начать работать интенсивнее и упорнее, поменять место работы, переехать в другой город, обвинить в своих проблемах других людей и т. д. и т. п. – все это, скорее всего, бесплодно или, по крайней мере, будет носить временный характер до тех пор, пока мы не обратим свой взор вовнутрь» [265] . Пока не поймем, что «…сами должны стать тем изменением, которое хотим видеть во внешнем мире» [266] . А когда «…изменяемся мы, изменяется и все вокруг» [267] .

И как это возможно?

Итак, примерно к 28–30 годам (у кого-то раньше, у кого-то позже) у людей, верных т. н. «инстинкту преображения» [269] , возникает, как мне кажется, «революционная» идея освободиться от власти демона игры; уйти из того театра, который Арто называет «пищеварительным»; т. е. отказаться от унизительного прозвища «…марионетки в театре Господа Бога-режиссера» [270] ; преодолеть т. н. «пребывание в обыденности» [271] , и узнать творческую силу всего диапазона Театра Реальности. И если это действительно происходит, тогда мы естественным образом включаемся в динамику тщательного исследования своего уникального «многоклавишного» инструмента, устремляясь к познанию – самоосвобождающейся версии игры. Той единственной, в которую, с моей скромной точки зрения, действительно стоит играть! И что это за версия? Например, в древнеяпонских театральных состязаниях существовало такое правило: «На сцену выходят два артиста. Оба играют. Выигрывает тот, кто делает другого зрителем…» [272] , т. е. победителем становится тот, кто своей непоколебимой целостностью вышибает другого в двойственную позицию! И что это означает? В этой до предела утонченной культурной традиции считалось, что мастерство артиста, выбитого из позиции единства, – повержено! Так оно и есть! Известен также рассказ Максима Штрауха об игре Михаила Чехова. Он много раз ходил на спектакли, в которых играл Чехов, «…что бы подглядеть тайну его искусства. Но мне ни разу не удалось сохранить позицию рационального наблюдателя. Чехов сбивал меня с этой позиции, превращал в послушного ребенка, который смеялся и плакал, по воле актера-волшебника…» Фактически, во всех методах игры двойственная модель восприятия используется в целях достижения самореализующейся, или самоосвобождающейся, позиции ума. Все нижеприведенные техники базируются на утверждении, что каждый из нас изначально – целостная и самодостаточная сущность, способная, опираясь только на свою собственную силу, обрести «центр тяжести», свой «центр циклона», и «оседлать» Дракона, как говорят восточные мастера, или «трансмутировать» его в неравной схватке в высшие состояния сознания, как говорят средневековые алхимики [273] . И все это означает – сознательное формирование вокруг себя таких обстоятельств, какие мы считаем максимально эффективными для нашей творческой реализации! Или, говоря словами мастера в метафизике игры Йогана-Христофора Фридриха Шиллера: важно сотворить такой мир, в котором «…возвращается сознание, что целостность существования возможна, как возможна и уверенность в своих силах…» [274] , или мистера Брука: «Смысл театра – в освобождении» [275] ! И крайне досадно, если до сих пор мы пребываем в иллюзии, что реализовать скрытую внутри нас силу можно только опираясь на кого-то вовне.