Чтение онлайн

"Что мы называем чувствами, мыслями, желаниями, всякий хорошо знает. Всякий, кто произносит эти слова, уже знает, что они обозначают. Ясно, что так называемые душевные явления нам непосредственно известны, каждый может воспринять их с полной определенностью…" (Там же).

В этом коротком рассуждении скрыта одна из основ всей психологии и ее слабость. Она распознается через слово «ясно». Оно же — «очевидно». В основе психологии и всех остальных наук лежит допущение, что мы изначально понимаем то, о чем говорим. Но ведь понимание это — то самое бытовое. А значит нечеткое и неопределенное. Вот это и есть слабость, как считает наука. Бытовым определением нельзя пользоваться!

Если вы вспомните, как устроены учебники психологии, то вы увидите, что они разбиты на разделы, соответственно именам этих самых "душевных явлений". И там, внутри разделов, обычным словам придается "строгое научное значение", порой совсем не совпадающее с бытовым.

Так что же являлось слабостью этого рассуждения Челпанова? Как кажется на первый взгляд, то, что дойдя до самых простых, так сказать, фундаментальных понятий своей науки, он теряет свою наукообразность и признается: дальше уж я вам научно сказать не могу, скажу попросту, по-русски. А вы у меня умные, сами догадайтесь, о чем я.

Нет, слабость была не в этом. Возможно, в этом открылась бы сила. А слабость была в том, что он не продолжил свое обращение к читателю, как к равному, а предпочел поучать и образовывать, давая серой народной массе то, чего она явно не знала.

А давайте задумаемся: владеет ли простой, обычный человек, обыватель, то есть вы и я, психологией? Я уже проделывал подобные рассуждения. Раз мы читаем эти строки Челпанова, значит мы живы и умудряемся выжить в этом страшном мире. И значит, мы профессионалы ничуть не слабее его и других психологов. На каком же основании они берут себе право поучать нас?

А ни на каком. Это вообще строится не на основании и не на праве, а на нашей потребности знать о мире больше, то есть узнавать то, чего мы еще не знаем.

И вот выходит человек и говорит: а спорим, ты не знаешь, что такое наука психология!

Нет, он ведь не говорит: спорим, ты не знаешь себя! И даже: ты не знаешь психологии! Так ведь и проспорить можно.

Он говорит неоспоримые вещи: ты не знаешь науку психологию.

Неоспоримые? Это как сказать. Необразованный человек, может, и не знает, но тут же откуда-то вылезает следующий знаток науки и врезает первому по интеллекту: мол, есть и не глупее тебя! Ты тут не один такой желающий поговорить, людей поучить!

И начинается научная критика в жанре театра Петрушки, а мы ее наблюдаем, водя глазами с одного на другого. Наблюдаем, пока не крикнут с кухни: У тебя молоко убежало! Соседей заливает!

Ну, тут и кончается наше образование: когда-то надо и к жизни возвращаться, к настоящей психологии…

А если на мою шутку взглянуть без смеха, то есть попытаться понять, какова ее основа? Думаю, что для большинства людей она совершенно узнаваема и жизненна. Это очевидно. Но в таком случае, продолжите это ощущение жизненности в рассуждении о том, что живущий в мире человек — профессионал в прикладной психологии, и на слова Челпанова о том, что мы сами знаем значение слов.

И знаете, какая картина увидится? Народ тысячелетия жил в этом мире и, умудряясь выжить, тщательно описывал устройство мира, рассматривая и давая всему имена. Рассмотреть он старался то, что обеспечивало выживание. Жизнь была слишком тяжела, чтобы отвлекаться от настоящего. А описания эти хранились в живом обычном языке.

И это значит, что под каждым словом нашего народного языка, скрываются понятия и образы действительного мира. Жизнь идет, мир меняется, слова, конечно, тоже меняют свои значения. Иногда потому, что исчезает явление, которое они обозначают, — как мамонты, к примеру. Иногда потому, что меняется видение или появляются новые явления, которые тоже надо как-то назвать. Как слово «благородный» после уничтожения благородных. Но язык народа оттачивался тысячелетиями и оттачивался с одной целью — обеспечить выживание в действительности.

Но вот приходит достаток и сытость. И с ними появляется возможность содержать тех, кто не хочет работать или кто нашел способ жить за счет других. И среди них те, кто паразитирует на потребности человека к познанию неведомого. Например, ученые. Часть из них, конечно, действительно занята поиском истины. Но есть и такие, кто осознает, что всего лишь хочет жить за счет других. И тут мысль человеческая совершает чудо изворотливости, которое сравнимо разве что с изобретением колеса или способностью к речи. Это какое-то магическое действие, которое в меня лично вселяет божественную надежду. Вы только вслушайтесь: для того, чтобы жить за счет других, нужно лишь иметь кусочек Неведомого! Вот такой пустяк! И за Неведомое, за Тайну люди будут тебя и кормить и уважать. Вот просто встал посреди толпы, поднял руку и крикнул: Неведомое, кому неведомого! И сбегутся…

Я пока не пытаюсь понять природу этого «неведомого». Ясно, что она хранится в какой-то из наиважнейших потребностей души. Пока меня занимает: а где же взять это Неведомое для пропитания? И где берут? У кого-то его много. Это у тех, кто путешествует за границы ведомого. Но это труд и опасность. Гораздо проще его придумать. Например, каждый сам знает, что такое душа. До какого-то предела язык очень четко описывает это явление. Можно пройти его насквозь и заглянуть туда, где еще никто не бывал. А потом рассказать об этом людям. Или не рассказывать. Может быть, когда ты это познаешь, рассказывать станет не нужно. Сократ ходил и рассказывал, а больше расспрашивал, Платон заставлял вспоминать.

А можно придумать новую науку, о душе, например. И совершенно не важно, что эта наука знает о душе.

Главное, что никто не знает самой науки. И не узнает, потому что она рассказана новыми словами на неведомом научном языке. Язык, кстати, обязательно должен быть необычным, тайным, чтобы за ним чувствовалось обещание чуда или хотя бы сказки! А такую придуманную науку и изучать проще, и рассказывать. Правда, желающих много. Приходится проталкиваться к краю сцены. Ну, ничего, интеллигент — это боец с крепкими локтями. А в науке принято быть интеллигентным.

Так что, на мой взгляд, слабостью Г. И. Челпанова и всех тех людей, которые делали Субъективную психологию, было то, что они не поверили в народные знания о душе, а предпочли делать науку и рассказывать о ней. Но не все так безнадежно.

На самом деле Челпанов всегда шагал как бы по двум рельсам сразу. Он-то не забывал о душе, хотя хотел не упустить и науку.

"Но существует ли душа, и что мы понимаем под душой?

Для признания существования души, между прочим, имеется следующее основание. Мы не можем мыслить о том или о другом чувстве, о том или другом представлении, вообще о том или ином душевном явлении без того, чтобы в то же самое время не мыслить о чем-то таком, что «имеет» чувства, представления. Мы не можем представить себе душевные явления, как не принадлежащие ничему; мы не можем представить себе ни чувств, ни мыслей, ни желаний, которые бы были ничьими.

Сделайте попытку представить чувство радости, которое не принадлежало бы ничему; такая попытка вам не удастся. Мы, думая о мыслях, чувствах, желаниях и тому подобном, всегда представляем себе нечто, что «мыслит», «чувствует», "имеет желания " и тому подобное. Это «нечто» философы называют субъектом, «я», душой. Душа, по их мнению, есть причина душевных явлений…" (Там же, с. 1).

Далее Челпанов говорит и о методе самонаблюдения и об осознавании себя, но все же эта оговорка в конце: это философы, это не я, а я лишь рассказываю вам о науке, — убивает во мне желание изучать "главу русской субъективной психологии".