Чтение онлайн

Дела у Тентетникова пошли плохо после ссоры с Генералом, за дочерью которого он намеревался ухаживать. Тентетников сыт по горло тем, что Генерал в разговоре называет его «братец» и «любезнейший», потому что он думает, что это чересчур фамильярно и высокомерно. В конце концов, когда Генерал использует слово «ты» вместо «вы», обращаясь к нему, Тентетников взрывается и перестает общаться с семьей. После этих событий он становится еще более безвольным лежебокой: «Панталоны заходили даже в гостиную. На щеголеватом столе перед диваном лежали засаленные подтяжки, точно какое угощенье гостю…» [153] (только гурман Гоголь мог придумать, что подтяжки на столе могут выглядеть как закуска). Именно в тот момент в жизни этого несчастного человека появляется Чичиков, ищущий, кого бы ему еще обмануть. Тентетников становится катализатором второй авантюры Чичикова, когда убеждает его поговорить за него с Генералом, чтобы восстановить доверие между ними.

Тентетников, как и сотни других персонажей, — олицетворение пошлости, интереснейшего русского понятия, которое наиболее прочно ассоциируется с персонажами Гоголя. Это слово известно тем, что его практически невозможно перевести на другой язык (и все мы знаем, как я ненавижу такие мнения); оно означает что-то вроде «низкопробность», «дурновкусие», «вульгарность», «банальность». У этого понятия есть моральный вес: как только ты как личность опошлился, твоя жизнь перестает иметь ценность. Набоков давал такое определение: «Поддельная значительность, поддельная красота, поддельный ум, поддельная привлекательность». Иногда мне хочется, чтобы Набоков был еще жив, чтобы познакомиться с семьей Кардашьян [154] . Там тоже все полно лицемерия. Задача Гоголя в «Мертвых душах» состоит в том, чтобы показать нам, что такие люди могут считать себя важными и значительными, но на самом деле такими совершенно не являются. Пошлый человек не осознает себя таковым, иначе бы он перестал быть пошлым. Гоголь рассказывает о пошлости на каждом шагу, но делает это таким образом, что ты понимаешь: он симпатизирует этим людям. Он как будто не может заставить себя осудить их. Или же причина в том, что он описывает этих персонажей настолько ярко, что очень легко поставить себя на их место. (Ну или, может быть, это просто я пошлая и поэтому легко ставлю себя на место отбросов. Это вполне возможно.)

У Гоголя было странное детство и, возможно, слишком близкие отношения с матерью. По крайней мере, она горячо поддерживала его, пожалуй, даже слишком горячо. Она считала, что он лучший русский писатель в истории. Не то чтобы это нелогично, если твой сын успешный, публикуемый писатель («Пушкин? Нет, не слышали»). Но она также считала, что Гоголь изобрел пароход и железную дорогу. Хорошо иметь родителя, который так тебя поддерживает, но серьезно? Он не изобрел даже гоголь-моголь, не то что пароход и железную дорогу. Один из биографов Гоголя Дэвид Магаршак пишет, хочется думать, с некоторым сожалением: «Она баловала его в детстве, и в значительной степени из-за нее он вырос капризным эгоистом». («Не сиди на перилах!» Бедный Гоголь.)

Гоголь, безусловно, самый откровенно невротичный из русских писателей. Он обожал рассказывать, как посещал врача в Париже, а тот сказал ему, что у него желудок вверх ногами. Ипохондрия была для него, как пишет еще один биограф, Ричард Пис, «образом жизни». Ему почти что нравилось болеть, потому что это был отличный предлог для того, чтобы постоянно кататься по заграничным курортам — и не возвращаться в Россию. Он часто писал друзьям о своих недугах, описывая их в подробностях. Из письма 1832 года: «Теперешнее состояние моего здоровья совершенно таково, в каком он меня видел. Понос только прекратился, бывает даже запор» [155] .

К концу жизни он совершал много поступков, за которые его недолюбливали. На премьере «Ревизора» он настоял на том, чтобы сидеть на полу в своей ложе, чтобы никто его не видел. Вероятно, с этого места ему мало что было видно на сцене. Когда занавес опустился и зрители стали вызывать автора пьесы на сцену для поклона, он выполз из ложи и выбежал из театра на улицу. Скорее всего, он сделал это из скромности и смущения, но в обществе приняли это за чрезвычайную высокомерность.

В своих письмах из-за границы он сообщал без умысла множество занимательных вещей: «Но на Руси есть такая изрядная коллекция гадких рож, что невтерпеж мне пришлось глядеть на них. Даже теперь плевать хочется, когда об них вспомню» [156] . Нельзя винить его в том, что он хотел годами оставаться за границей. Ему всегда удавалось находить себе прекрасных друзей, часто таких, которые одалживали ему денег или хотя бы приглашали его на отличные пирушки. Одно время в Баден-Бадене (где же еще?) он приятельствовал с княжной, которая собственноручно готовила для него особый компот (и это не эвфемизм). «Самообманы» более позднего периода его жизни, как правило, были связаны со столкновением между его жизнью на широкую ногу и обетами аскета. С одной стороны, он хотел, чтобы жизнь была праздником. С другой — он хотел рассказать всем, что пишет величайший в мире литературный шедевр о морали и что сам является великим нравственным и духовным лидером. Он писал своим друзьям, что живет «как монах», а потом посещал ужины, от которых у него бывало ужасное несварение. Примерно в это время он помешался на упомянутом напитке имени Барбары Стрейзанд.

Ричард Пис приводит прекрасное краткое изложение всех его ужасных качеств: «Его зацикленность на болезнях; его явная асексуальность; его бегство от страсти или застоя при помощи постоянных путешествий; его странное обращение с друзьями; его многочисленные самообманы…» (И это еще довольно благосклонный биограф.) «Странное обращение с друзьями» отсылает к более позднему периоду его жизни, когда Гоголь встал на причудливый религиозный путь, предполагавший, что ничто из того, что он мог бы сделать, не было в достаточной степени духовным. И он начал приходить к тому, чтобы отказаться от прежних произведений как «греховных». (Звучит знакомо? Привет, Толстой.) На этом духовном пути ему доставляло огромное удовольствие находить что-то, в чем он повинен, и он писал бесконечное количество писем друзьям, умоляя их перечислить все его недостатки. Он обнаружил, что это настолько продуктивная практика, что начал этим друзьям отвечать, перечисляя все их недостатки, хотя они его об этом не просили. Ох, Гоголь! Позднее он попал под влияние мистика, которому удалось убедить его в том, что все его творчество греховно. Он сжег большую часть второго тома «Мертвых душ», немедленно пожалел об этом и умер девять дней спустя, отказавшись принимать пищу.

Я часто думаю о том, не родился ли Гоголь на век раньше, чем следовало. Его эксцентричность считалась бы странной в любую эпоху. (Однажды он заказал новый парик, чтобы выйти из творческого кризиса, оспорив таким образом позднейшее утверждение Солженицына о том, что русские писатели не страдают от этой проблемы. Гоголь надеялся, что парик «поможет испарениям» [157] .) Но многие из его страстей были связаны с его сексуальностью — сейчас есть теория о том, что он наверняка был геем, в то время когда он, вероятно, полагал невозможным любить мужчину, даже непублично. Мы не знаем точно. Есть один интригующий факт: в его переписке с одним из близких друзей, Данилевским, есть перерыв, что наталкивает на мысль о том, что между ними что-то произошло. Возможно, это было что-то прекрасное, что не могло, однако, продолжаться. А может быть, это была ужасная ситуация, в которой Гоголь чем-то оскорбил друга. Мы не знаем. Я очень надеюсь, что чувство любви в том или ином виде было ему знакомо. Позднее он писал, что ему очень нравилось играть с Данилевским на бильярде и мало что делало его таким счастливым, как звук сталкивающихся бильярдных шаров.

В том, как Гоголь видел мир, было что-то от двадцатого века, что- то, напоминающее чуть ли не Сальвадора Дали. В одном письме из Рима, написанном в 1838 году, он писал о весенних розах: «Верите, что часто приходит неистовое желание превратиться в один нос, чтобы не было ничего больше — ни глаз, ни рук, ни ног, кроме одного только большущего носа, у которого бы ноздри были величиною в добрые ведра, чтобы можно было втянуть в себя как можно побольше благовония и весны» [158] . Где бы Гоголь сейчас ни был, я надеюсь, что он играет на бильярде со своим лучшим другом в костюме гигантского носа.

В теории о сексуальности Гоголя мне нравится то, что она действительно многое объясняет. С современной точки зрения он кажется страдающим без особой на то необходимости. Достоевский причинял себе страдания исключительно сам — из-за своего ужасного характера, азартных игр и неспособности бороться со своими демонами (и, вероятнее всего, не слишком эффективного лечения эпилепсии). Страдания Толстого были вызваны в значительной степени его зацикленностью на нравственности. Некоторые страдания Гоголь причинял себе сам, но все же я склонна верить в теорию о том, что он не мог выразить свою сексуальность. Это должно было быть пыткой для человека, который считал отказ от лицемерия одной из главных ценностей в жизни. Он очень хотел дать людям очень современный совет: будьте собой, не притворяйтесь кем-то, кем вы не являетесь, принимайте себя такими, какие вы есть. Но сам он не мог следовать этому совету.

После потрясения, случившегося со мной, когда я поняла, что все мое русское приключение было самообманом, фикцией, выдуманной мною, чтобы выглядеть необычно или чтобы почувствовать себя «своей» где-то еще, — я научилась относиться к своей идентичности более спокойно. Она не должна быть идеальной, она не должна быть всегда одной и той же. Это не дар — ни по рождению, ни по происхождению. Это вообще не то, чем ты являешься. Это то, что ты делаешь. И самое главное: это просто твое путешествие. Наслаждайся видами и думай о хорошем.

И хотя России нет у меня в крови, она — часть жизни, которую я прожила, и это нельзя изменить. Я никогда не овладею русским языком в совершенстве, каким бы ни было мое происхождение, но сами попытки овладеть им могут доставлять мне огромное удовольствие. Я никогда не брошу этот язык — и никогда не оставлю попыток понять все эти книги. Чтобы увлечься ими, мне, собственно, и незачем было притворяться русской. То была просто история, придуманная мною для самой себя. Надеюсь, что в любом случае к ним пришла бы — точно так же, как приносит к этим книгам любого нормального читателя, просто потому, что они выдержали испытание временем. Теперь я могу читать их как любой другой читатель, вместо того чтобы заставлять себя думать: «Вот они, наши люди…» — хотя никакими «нашими» они никогда не были.