Чтение онлайн

Ну и упомянем для полноты картины, что Коля Красоткин и Алексей Карамазов практически одними словами говорят-утверждают в романе о возможности самоубийства отца Илюшеньки Снегирёва в случае смерти мальчика. Скорее всего, Коля просто повторил мысль Алёши, а рассуждения последнего стоят того, чтобы их привести-напомнить, ибо в них заключена одно из характернейших убеждений-открытий Достоевского:

"-- (...) есть люди глубоко чувствующие, но как-то придавленные. Шутовство у них вроде злобной иронии на тех, которым в глаза они не смеют сказать правды от долговременной унизительной робости пред ними. Поверьте, Красоткин, что такое шутовство чрезвычайно иногда трагично. У него всё теперь, всё на земле совокупилось в Илюше, и умри Илюша, он или с ума сойдёт с горя, или лишит себя жизни. Я почти убежден в этом, когда теперь на него смотрю!.." (-10, 30)

Впрочем, штабс-капитан Снегирёв по предположению всё того же Коли Красоткина на поминках по Илюшечке пока только напьётся, совершит временное алкогольное самоубийство. Что будет-станет дальше с несчастным стариком -нам уже не дано узнать. Может быть, во втором романе о братьях Карамазовых было бы где-нибудь в уголочке упомянуто и о Снегирёве, но Достоевский, ещё и ещё раз повторимся, не успел завершить роман. Зато суицидальную тему писатель завершить-закрыть всё же успел -- позволим себе это смелое утверждение.

И чтобы подтвердить-доказать это, обратимся к образу-судьбе героя, о котором мы как бы и забыли.

Речь -- об Иване Фёдоровиче Карамазове.

6

Начнём с возраста.

У Достоевского с этой категорией происходят вечно какие-то аберрации254, метаморфозы, искажения. Вот возьмём только что помянутого штабс-капитана Снегирёва: ну какой он старик? Ведь это совсем не старик, а -- "господин лет сорока пяти, невысокого роста, сухощавый, слабого сложения, рыжеватый, с рыженькою редкою бородкой, весьма похожею на растрёпанную мочалку..."(-9, 222) (К слову, а ведь Снегирёв-то ужасно как похож на самого Достоевского периода "Преступления и наказания" -прямо-таки автошарж!) Но любой и каждый читатель считает-воспринимает его стариком.

То же и с Иваном Фёдоровичем Карамазовым. Ведь этому среднему из братьев Карамазовых всего-навсего -- 23 года! Но он смотрится-воспринимается значительно старше не только 20-летнего Алёши, не только 24-летнего Смердякова, но и Дмитрия (которому идёт 28-й год), а уж по поведению и манере держаться -- даже и отца-папаши. Именно в отношении Ивана Фёдоровича можно сформулировать совершенно чётко: возраст человека определяется не по телесной оболочке, а по внутреннему содержанию. Или, по-другому, если перефразировать известную приговорку о возрасте женщины: человеку столько лет, на сколько он мыслит. Ивану, выдумавшему ещё в подростковой юности (в 17 лет!) "Анекдот о квадриллионе километров", в свои земные 23 года сочинившему поэмы "Великий инквизитор" и "Геологический переворот", -- о, этому Ивану очень много лет, ему страшно много лет. Даже больше можно сказать: Ивану Фёдоровичу Карамазову уже лет, по крайней мере, под шестьдесят, то есть ровно столько, сколько и было Фёдору Михайловичу Достоевскому на тот момент. Они ровесники -- автор и герой. По крайней мере, именно в образе, во внутреннем содержании, если позволено будет так выразиться, Ивана Карамазова и сконцентрировал-выразил Достоевский опыт всей своей жизни по прохождению через "горнило сомнений". То, что в Смердякове было показано внешне, штрихами, пунктирно, -- в его (и, в этом плане, разумеется, -- автора!) романном двойнике Иване показано изнутри, живописно, крупными мазками, подробно и основательно. Иван Карамазов -- это герой-исповедь Достоевского. Все свои многолетние (всюжизненные!) pro et contra (вернее, в основном как раз -- "contra"!) просмотрел, проанализировал, ещё раз пережил-прочувствовал писатель, создавая образ этого героя в своём последнем романе, чтобы как бы заново в концентрированном виде пройти весь свой путь в "квадриллион километров" через "горнило сомнений" и утвердиться к финалу жизни в окончательных выводах. И можно ещё добавить, что при чтении главы "Бунт", где Иван Карамазов заявляет о "возврате" им "билета на жизнь", возникает убеждение, что именно этот герой, этот литератор-философ из последнего романа Достоевского и есть-является тем таинственным господином N. N., статья-исповедь которого "Приговор" была опубликована незадолго до того в "Дневнике писателя"...

Обратим внимание ещё на один небольшой, но какой чрезвычайно значимый штрих, штришок даже -- можно предположить, что Достоевский и сам не заметил, как проскочил он в повествовании, машинально его написал-вставил, приоткрыл на мгновение своё лицо из-под маски героя. Иван, которому чёрт только что рассказал "Анекдот о квадриллионе километров", вдруг вспоминает, что сам же сочинил его ещё в гимназии и восклицает, отрицая, уничтожая чёрта: "Я его было забыл... но он мне припомнился теперь бессознательно -мне самому, а не ты рассказал! Как тысячи вещей припоминаются иногда бессознательно, даже когда казнить везут..." Ещё бы Фёдор Михайлович добавил -- "на Семёновский плац"!

Однако ж, раз мы уже вошли-погрузились в эту сцену-главу "Чёрт. Кошмар Ивана Фёдоровича" -- одну из ключевых в романе "Братья Карамазовы", да и, вероятно, во всём творчестве Достоевского, -- продолжим её чтение-осмысление. Чёрт буквально в те самые, может быть, минуты, когда несчастный (да, несчастный, или, по крайней мере -- достойный за трагический финал сочувствия!) Смердяков дёргался-умирал в петле, говорит Ивану Карамазову: "Но колебания, но беспокойство, но борьба веры и неверия -- это ведь такая иногда мука для совестливого человека, вот как ты, что лучше повеситься..." (-10, 151)

Иван, как и Смердяков (брат его по отцу), мучился всю жизнь в "горниле сомнений", но пытался, в отличие от Смердякова, не столько обрести веру в Бога, сколько окончательно увериться в существовании чёрта. И повеситься он не успел -- кончил сумасшествием. Тут впору ещё раз процитировать, но теперь уже полностью, до конца запись Достоевского из последней его рабочей тетради с подготовительными материалами к февральскому выпуску "Дневника писателя" за 1881 год, которому не суждено уже было выйти. В этом номере писатель собирался отвечать критикам своего последнего романа, которые особенно нападали на "Легенду о Великом инквизиторе" и вообще богословские мотивы-линии романа. Вот таким критикам-критиканам (и, в частности, К. Д. Кавелину) Достоевский и адресует своё заявление-признание, сделанное за несколько дней до смерти: "И в Европе такой силы атеистических выражений нет и не было. Стало быть, не как мальчик же я верую во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла, как говорит у меня же, в том же романе, чёрт. Вот, может быть, вы не читали "Карамазовых", - это дело другое, и тогда прошу извинения..." (27, 86)

Итак, налицо явная авторская подсказка для биографов, исследователей, критиков, толкователей, интерпретаторов, портретистов, диссертантов и просто читателей, желающих как можно глубже и точнее разобраться в личности Достоевского, понять его глубинную суть, осознать роль и значение в его жизни "горнила сомнений" -- вчитайтесь в "Братьев Карамазовых" и особенно в сцену диалога Ивана с чёртом и ещё более вдумчиво в "произведения" Ивана Фёдоровича Карамазова...

Поэма "Великий инквизитор" в исполнении самого "автора" прозвучала раньше, в "Книге пятой" романа ("Pro и contra"), где Иван излагает-читает её Алёше во время встречи в трактире. Не будем подробно останавливаться на ней, ибо в достоевсковедении немало страниц и даже целых книг посвящено этому художественному трактату о сущности христианской веры (особенно интересна фундаментальная работа В. В. Розанова "Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского. Опыт критического комментария"255), вспомним только, что в этой легенде-поэме, помимо прочего, как раз и поднимается Достоевским, анализируется уже художественными средствами евангельская притча о хлебах, которой, в связи с эпидемией самоубийств среди молодёжи, уделил он столько места в "Дневнике писателя" за 1876 год.

Нам же, для уяснения "contra" Ивана и самого Достоевского особенно важно вспомнить "Анекдот о квадриллионе километров" и поэму "Геологический переворот". Суть анекдота в следующем: жил на земле некий философ-атеист, который отвергал бессмертие, не верил в будущую загробную жизнь, а когда умер, то вместо мрака и "ничто", обнаружил вдруг эту самую вечную жизнь. И нет, чтобы обрадоваться -- вознегодовал: это, мол, противоречит моим убеждениям! За это его присудили к наказанию: пройти во мраке квадриллион километров и только тогда перед ним отворятся райские двери... Стоит напомнить, что анекдот этот пересказывается Ивану чёртом, и именно в этом месте сам автор, то есть Иван-то, с "каким-то странным оживлением" прервал-спросил: "-- А какие муки у вас на том свете, кроме квадриллиона?.." Вот ведь что нашего, казалось бы, убеждённого атеиста-философа мучает! А в анекдоте дальше герой отказывается поначалу исполнять приговор, лежит тысячу лет, а потом -- "встал и пошёл" ("Вот осёл-то!" -- нервно комментирует свой же текст Иван). А когда дошёл через биллион лет, вошёл в двери рая, то через две уже секунды воскликнул: вот за эти две секунды "не только квадриллион, но квадриллион квадриллионов пройти можно, да ещё возвысив в квадриллионную степень!"... Ведь дошёл же Иван Фёдорович Карамазов до мысли об этих райских двух секундах (15, 79), за которые и биллиона лет мучений не жалко! Правда, он тут же устами (пастью!) чёрта иронизирует над этой мыслю, высмеивает её, но она есть, сидит занозой в его сознании, и именно нежелание полностью и до конца воспринять её, уверовать в эту мысль и способствует, в первую очередь, слому сознания Ивана Фёдоровича, его срыву в биллионокилометровую по глубине пропасть безумия...

Ну, а "Геологический переворот", вернее отрывок из него, который чёрт преподносит в кавычках, как дословный текст Ивана, стоит перечитать полностью, благо он по объёму не велик, но по содержанию необыкновенно насыщен: здесь, опять же, сконцентрированы многие самоубийственные главы "Дневника писателя", аукаются "Легенда о Великом инквизиторе", идея-теория Кириллова, рассуждения Версилова о будущем человечества, "Сон смешного человека"... Итак:

"- Ну, а "Геологический-то переворот"? помнишь? Вот это так уж поэмка!

– Молчи, или я убью тебя!

– Это меня-то убьёшь? Нет, уж извини, выскажу. Я и пришёл, чтоб угостить себя этим удовольствием. О, я люблю мечты пылких, молодых, трепещущих жаждой жизни друзей моих! "Там новые люди", решил ты ещё прошлою весной, сюда собираясь, "они полагают разрушить всё и начать с антропофагии. Глупцы, меня не спросились! По-моему и разрушать ничего не надо, а надо всего только разрушить в человечестве идею о Боге, вот с чего надо приняться за дело! С этого, с этого надобно начинать, - о слепцы, ничего не понимающие! Раз человечество отречётся поголовно от Бога (а я верю, что этот период, параллельно геологическим периодам, совершится), то само собою, без антропофагии, падёт всё прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит всё новое. Люди совокупятся, чтобы взять от жизни всё, что она может дать, но непременно для счастия и радости в одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человеко-Бог. Ежечасно побеждая уже без границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как Бог. Он из гордости поймёт, что ему нечего роптать за то, что жизнь есть мгновение, и возлюбит брата своего уже безо всякой мзды. Любовь будет удовлетворять лишь мгновению жизни, но одно уже сознание её мгновенности усилит огонь её настолько, насколько прежде расплывалась она в упованиях на любовь загробную и бесконечную"... ну и прочее и прочее, в том же роде. Премило!.."