Чтение онлайн

А третье место - дикий пляж, который местные называют: "Гирло". О нем чуть позже расскажу, когда дойду.

– Дальше берегом -

Дальше - та самая деревянная лестница, что спускается от "сакральной" дорожки к морю, описанной в предыдущем скетче "О говне". Концептуально, ценность любой лестницы в вашем личном мироздании зависит от того, сколько раз на нее ступала ваша нога. К примеру, лестницы в вашем доме, в котором вы прожили десятки лет, ходя туда-сюда вверх-вниз (если же дом с лифтом, лестница теряет свое значение, возможно, вы за многие годы так и не посетите некоторые из ее пролетов). Я сейчас не имею в виду привычку некоторых людей проводить время на лестничных площадках - пить там и курить, эта привычка - удивительная "совковая" гнусность, происходящая от неуюта людских жилищ и дефицита иных, приличных, мест для общения, а имею в виду лестницу-копилку твоих настроений. Вы понимаете, о чем я: идешь ты с утра в школу - отвратительное настроение, из школы - наоборот, приподнятое; или там с родителями на демонстрацию, в кино; или выезжаете на юга с чемоданами, гупаете ими по ступенькам; или девушку к себе ведете (паче чаяния); или тащите новогоднюю елку; а другой раз несут вас вниз на носилках санитары, а то и, например, покойником в гробу, если санитары не успели - лестница все это собирает, помнит. Я так думаю всегда, когда по старым лестницам хожу в домах, скажем, где-нибудь во Львове. Думаю, сколько людей прошли здесь своими ногами - возможно, это были приличные и интересные люди, оставили свой след (не бойтесь, я не буду снова употреблять слово "эманация"). Однако же, не исключено, что есть дома, а в них подъезды и квартиры, где сроду никто приличный не жил, а веками живет всякая сволочь - например, есть такие дома в центрах городов, где всяким заслуженным коммунистам выдавали квартиры и прочей подобной сволочи - ментам, кагэбистам или советским писателям, и лестницы там тоже веками накапливают их сволочизм (это я, конечно, не серьезно, я не очень верю в экстрасенсов, а самолично не могу отличить сволочную лестницу от несволочной - никакое внутреннее чувство мне ничего не подсказывает). Но я отвлекся от лестницы к морю. Эта деревянная лестница чрезвычайно ценна для моего внутреннего мира - быть может, именно по ней я ходил чаще, чем по любой иной лестнице. Я и мои детские товарищи (вернее, наши ноги) так хорошо выучили эти ступеньки, что мы привыкли сбегать по ним вниз с сумасшедшей скоростью, удивляя и пугая тем самым новоприбывших отдыхающих - лестничных новичков, осторожно отсчитывавших ногами ступеньку за ступенькой. Так можно было всегда отличить автохтона от приезжего - по скорости спуска по лестнице.

Еще метров пятьдесят дальше по берегу - лагерь "Огонек". Кажется, сейчас он банкрот, жизни в нем не видно. Вообще, невезучий лагерь, давно лишившийся своего пляжа - еще в мою здесь бытность. Не по корыстному умыслу людей, как это обычно бывает, а по воле природы - море часто подмывает берег, иногда отхватывая куски пляжа и даже откусывая чуток от горы - в некоторых местах, например, у лагеря "Волна", под описанным выше отхожим местом отдыха, гора раньше была покатой, а сейчас стала совсем отвесной - море выело, но пляж пощадило, а вот "Огоньку" не повезло - там море отхватило почти всю полосу пляжа, оставив немножко места под самой горой, где и ютились несчастные пионеры, с завистью поглядывая на соседние лагеря, где у пионеров были огромные пляжи и целые залежи песка. Например, как в следующем по ходу лагере - "Чайке".

У "Чайки" пляж огромный (я как раз здесь иду), еще и с неровностями такими, как дюны и барханы в пустыне, там особенно приятно было лежать пузом в песке, кататься по этим барханам. Здесь, напротив "Чайки", любил рыбачить отец, в те редкие разы, когда он приезжал к нам в село. Заходил по пояс в воду с поплавочной удочкой и ловил там тарань. Почему-то он излюбовал именно это место - напротив "Чайки", я никогда не понимал, почему - я любил другие места, а это не считал особенно рыбным, но отца все устраивало, да и ловил он там, на удивление, неплохо.

За "Чайкой" - несколько микро-пансионатов, названий которых я не помню, по паре деревянных фанерных домиков на каждый; в каких-то из них иногда останавливался отец (возможно, потому он и ловил рыбу возле "Чайки" - идти было недалеко), там же были какие-то развлекательные заведения вроде бильярда и старого аттракциона советских отдыхающих - "набрось кольцо на палку" (сейчас, вижу, вместо них стоят какие-то питейные ларьки). А уже за ними - Гирло.

– Гирло -

В этом месте в море впадает невидимая река Камышеватка, которую можно увидеть только на карте. Посмотрит какой-нибудь географ-любитель на карту, увидит голубую полоску и вправду поверит, что там есть какая-то река, а на деле ее там сроду не было - только камыши и мокрая грязь под ногами. Но у самого моря эта мелкая, невидимая глазу река набирает во время приливов морской воды и разливается в такой себе приличный по размеру водоем, который (вместе с его окрестностями) у нас и называют Гирлом.

Раньше Гирло было излюбленной стоянкой "дикарей" - автотуристов, которые избегали становиться "на квартиру" или жить в пансионатах, а вместо того располагались палатками вокруг камышиного озера, образовывая большое летнее поселение, сообщество, которое местные жители звали "Гирлом" (по месту) или "Дикарями" (по его обитателям).

Детьми мы любили Гирло и "дикарей", часто навещали их стоянку, следуя карго-культу: увидеть чужих, приехавших издалека людей и привезенные этими людьми диковинные предметы (зажигалки, термосы, кипятильники, шезлонги, спиннинги, резиновые лодки, маски и трубки для подводного плавания, надувные матрасы, раскладные ножи, импортные сигареты и жвачки) мы могли и в селе, когда отдыхающие останавливались "на квартирах", но здесь, на Гирле, в Дикарях, они жили все вместе, коммуной, все было на виду, все предметы культа карго - девушки в солнцезащитных очках, лежа на надувных матрасах, подкуривали сигареты "Интер" красивыми бензиновыми зажигалками, мужчины открывали консервы швейцарскими ножами и готовили еду на керосинках, у каждой палатки стоял транзисторный радиоприемник, в воздухе пахло гарью от керосинок, озерным илом, бензином и дерьмом - оборудованных отхожих мест в "Дикарях" не было, да и не могло быть, место-то стихийное, неучтенное, а потому "дикари" ходили по нужде тут же - в камыши, туда же выбрасывали всякие отходы - объедки, бутылки, консервные банки. Однажды, купаясь на Гирле, я распорол себе ступню консервной банкой чуть не надвое - кровь хлестала, как из шланга, мой друг Ленчик бежал к лагерю "дикарей", крича как тот мужик с картины Эдварда Мунка, вокруг меня сразу собралась толпа туристов: поливали ногу зеленкой, заматывали бинтом, успокаивали, давали нюхать нашатырь, а после, уже дома, дед орал на меня так, что чуть стены не трескались - дед всегда на меня орал, когда я травмировался - то же самое было, когда я разбил себе колено, ныряя в море со старой баржи.

Здесь же, на Гирле, мы ловили с моста красноперку - это если пройти вдоль озера подальше от моря - к дороге. Там озеро проходит через трубу, а поверх трубы - мост и дорога. Вот сидя на этом мосту, мы и удили красноперку - дергали изо всех сил, когда попадалась, поплавок вместе с рыбой улетал на провода электропередачи и там повисал, обкручиваясь леской. Я подумал, что если пройду туда сейчас, вдоль озера, то увижу на проводах поплавки. Как раньше. Проверять я, конечно, не пошел.

Гирло давным-давно изменилось. Нынче здесь культурные благоустроенные пансионаты, болотистый грунт высушен, дорожки расчерчены и асфальтированы, кругом рассажены елочки и другие декоративные деревья, газоны с аккуратно подстриженной травой. И никаких, разумеется, дикарей. Никто и не поверит, что они здесь были, если рассказать. Сейчас это кажется таким же далеким, как, скажем, поселения татаро-монголов.

В последний раз я здесь бывал 26 июня 2006 года. Тогда мы с моим детским другом Ленчиком (тем самым) и еще одним товарищем - Сережей Кипишем сидели здесь у Гирла в прибрежном кафе за пластмассовым столом на пластмассовых стульчиках, стоящих прямо в песке, пили водку, закусывали ее отвратительной холодной пиццей (все, что было в кафе из еды) и смотрели по маленькому телевизору на барной стойке матч чемпионата мира по футболу Украина-Швейцария. Вот поэтому я знаю дату - футбол помогает запоминать такие дни. Наши тогда выиграли по пенальти - я был пьян и каждый раз, когда наши пробивали, складывал пальцы крестом, мне казалось, что это имеет какую-то магическую силу.

– Уже близко -

За Гирлом - еще пара лагерей, один, помню, с романтическим названием "Алые паруса", популярное название, до черта раньше было этих "парусов" кругом, а еще дальше - пустой берег, значит, Змеиный мыс уже близко. Здесь, на подходе к Змеинке, бывало, селились самые дикие из "дикарей", брезговавшие даже обществом себе подобных в лагере на Гирле, а, возможно, имевшие, что скрывать, и искавшие уединения с какой-то особенной целью. Скажу прямо - это были нудисты. Явление в те времена редкое, порождавшее много слухов и домыслов. И если "дикари" на Гирле почитались местными за малое зло - рассадник антисанитарии, не слишком, впрочем, вредное, по причине отдаленности от села, то жители дальних палаток вызывали опасливое любопытство. Те редкие случаи, когда кому-то из местных удавалось застать живых нудистов в естественном виде, давали толчок всяким местным мифам о процветающих в этих местах извращениях полового толка, преступлениях на сексуальной почве и даже убийствах (попросту, этим местом пугали детей - не забредай, мол, от них чего угодно можно ожидать, всякое может случиться, вот имярек как-то забрел и пропал, и больше его не видели). Впрочем, документальных подтверждений бесчинств нудистов не было, а слухи, кажется, были просто слухами - происходившими от сексуального невежества советского человека. Зато, в отличие от гирловских "дикарей", "нудисты", кажется, сохранили свой ареал - территория здесь все еще пустая, незастроенная, дикая, нравы сейчас попроще, поэтому если вы давно не видели голого человека - добро пожаловать, они до сей поры здесь обитают.

Я, впрочем, нудистов не увидел - утро раннее, едва начало светать. На склоне горы, в траве, пряталась всего одна палатка, возле которой сидел человек в плаще с надвинутым на голову капюшоном. Человек меня неприкрыто разглядывал, как и я его, пока шел мимо - мы оба были ранними пташками. Не знаю, был ли это нудист (возможно, когда потеплеет, он снимет свой плащ с капюшоном и окажется в чем мать родила), но врядли - скорее всего это был такой же рыбак, как я - встал рано, сейчас соберется и пойдет рыбу ловить. Потому и смотрит - изучает, куда я пойду, рыбаки всегда ревниво следят за местами. А я, конечно же, пойду на Змеинку.

– Змеинка -

Перед самой Змеинкой места безлюдные, люблю их - здесь уже нет никого, ни нудистов, ни "дикарей", ни всяких прочих отдыхающих. Только волны подмывают берег, укрытый толстым ковром из ракушек и темных водорослей. Заброшенность этого места видимая, ненастоящая, по правде говоря, до села и "диких" лагерей совсем недалеко, но все же здесь можно оказаться в полном одиночестве, на время почувствовать себя далеким от мира, "робинзоном", на несколько хотя бы минут.

Сама же Змеинка - это скала, мыс, с валунами и гротами, редкое у нас место. Это в Крыму кругом горы и камни, пещеры со скалами - есть где развернуться кинематографистам, а наша Змеинка - это маленький макет Крыма, здесь толковое кино не снимешь, но все же, человек с воображением, ребенок, начитавшийся книг о морских приключениях, может воображать себя в этом месте пиратом, моряком, потерпевшим кораблекрушение, скитальцем и отшельником, партизаном-одиночкой, прячущимся от людей в пещерах, питающимся рыбой и мидиями. Можно еще вообразить себя геройским революционным моряком - было такое советское кино "Мы из Кронштадта", я его сто раз в детстве смотрел, потому что его показывали по телевизору в девять часов утра чуть ли не каждую неделю (утро - время для революционных фильмов, вечер - потехе час), а я учился во вторую смену, так что до чертиков пересмотрел этого революционного кино. Так вот, там в финальной сцене белогвардейцы топят в море революционных матросов - сбрасывают их со скалы, подгоняют к краю штыками, связанных, и сталкивают вниз; один из матросов пинает ногой гитару - та со звоном летит в воду, а следом сбрасывают того матроса, даже один мальчик среди них есть - наверное, юнга, его тоже не жалеют, всех топят - в конце только бескозырки плывут по волнам. Сильная сцена, в то время советские умели делать кино, знали толк - на слезу не прошибает, нет, но ужасно жаль всех этих моряков, хочется тут же за них отомстить всем белогвардейцам - благородная ярость вскипает волною. Тогда я впервые задумался - каково это утопиться? Под влиянием этого кино. Все время думал - как они там плавают связанные под водой? Насколько хватает воздуха? Нельзя ли выплыть со связанными руками? Позже еще Джека Лондона прочитал - "Мартина Идена", он там тоже утопился в конце, Мартин Иден в смысле (извините за спойлер), а Джек Лондон нормально все описал, более-менее понятно.