Чтение онлайн

Потом старую школу разобрали (после чего дом почты остался единственным, который можно датировать 1912-м годом) и построили на ее месте небольшой пансионат из стекла и металла - я его вижу сейчас, когда иду мимо. Забыл название - что-то там выгнуто на фасаде из ржавой проволоки, кажется, "Cолнышко".

– Баба Настя -

Я любил ходить на почту еще и потому, что заодно можно было навестить бабушку Настю (это моя прабабушка, дедова мама, но на прабабушек тоже говорят: "бабушка"). Ее дом найти легко: просто пройти насквозь двор между почтой и старой школой и попадешь на соседнюю улицу - Степную, и первый же дом - ее, бабы Насти. Дом старый, саманный, построенный еще в 30-е прадедом Мироном - жила в нем баба Настя с дедовым братом Михаилом (его все называли "Мишка", потому что он был человек пьющим, а к пьющим людям часто обращаются не очень уважительно, без отчества; я же его любил, к тому же он был чуть младше деда, поэтому мне как-то не с руки называть его просто Мишкой, а если назову "дядей Мишей", тогда вы перепутаете с бабушкиным братом - дядей Мишей Ловеласом, а - "дедом Мишей" - то с дедом по отцу, которого тоже звали Мишей; поэтому я кругом пишу - "дедов брат Михаил"). Сюда же приезжали в отпуск и на выходные дедовы сестры - Аня, Дина и Майя (а по дороге заходили к нам на чай, угощая конфетами "фазан").

Баба Настя наливала мне кружку молока и расспрашивала, как у меня дела (однажды, рассказывая, как у меня дела в школе, я показал бабе Насте какую-то книжку или тетрадку, на что баба Настя сказала: "Не могу прочитать, я же неграмотная" - это меня тогда поразило до глубины души, до этого я никогда не встречал неграмотных людей и думал, что они все жили до революции; еще более удивительным для меня было то, что этот неграмотный человек оказался в моей собственной семье, где уже были два золотых медалиста - мама и тетка Оля, а другая моя прабабка, Олимпиада (баба Липа), окончила женскую гимназию в Мариуполе) - мы подолгу сидели во дворе, потому что в доме у них было очень тесно (тогда, сидя у бабы Насти во дворе, я совсем не задумывался о том, что когда-то они жили в этом доме вдесятером: прадед Мирон с бабой Настей и их восемь детей - у деда было четыре брата и три сестры). Мне очень нравилось у бабы Насти - они с Михаилом жили не очень зажиточно в отличие от моих бабушки с дедом, тем более, что Михаил выпивал и нигде не работал (в молодости, "по пьяной лавочке", он провел год в тюрьме и еще один год - в "дурдоме", о чем не принято было упоминать), но все же у них, как у всех в нашем селе, были сад и виноградник, а значит, они делали вино и его продавали (бывали, впрочем, годы, когда Михаил употреблял весь виноматериал еще на стадии "браги"), а к тому же Михаил был хорошим рыбаком, ходил в море круглый год и ловил много рыбы, которую, опять же, они с бабой Настей могли продать. Во дворе у них было красиво и уютно, как в тех дворах с садами ("вишневыми коло хаты"), что показывают в украинских кинофильмах - с колодцем-крыницей с цепью на вороте, подсолнухами, лопухами и тыквами. Всегда считал села вроде нашего разновидностью рая на земле - местом, где ты можешь не работать, сидеть круглый год (сколько той зимы?) под вишней, пить вино, ловить рыбу на пропитание и не слишком заботиться о хлебе насущном.

Я навещал бабу Настю всякий раз, когда шел на почту, а иногда и просто так - без почты, но все же сейчас мне кажется, что бывал я у нее слишком редко - всего несколько раз за лето. В детстве все кажется вечным - мне казалось, что баба Настя никуда не денется.

– "Волна" -

Я уже почти у центра - по правую руку от меня массивные железные ворота (с фигурными нашлепками в виде чаек; конкуренцию чайкам в деле украшения ворот пионерлагерей и частных усадеб у нас могут составить только дельфины) пионерлагеря "Волна", который, можно сказать, был моим вторым домом, хотя нет (все же я никогда не бывал там в качестве пионера), скорее - ареалом обитания, продолжением нашего сельского дома. Бабушка работала в "Волне" ассенизатором (она мыла два больших пионерских туалета), а дед - сторожем. В обязанности деда входило включить вечером ночное освещение (посредине лагеря на стене висел шкаф с рубильником, включавшим уличные фонари), а рано утром - его выключить. Все остальное время деду нужно было спать в сторожке - маленьком деревянном домике. Дед попросту брал свои газеты из "дальней" комнаты в доме (или книгу Альфреда де Мюссе "Исповедь сына века"), переносил их в лагерную сторожку и читал их там, лежа на топчане, как обычно, с "беломориной" в зубах. Иногда я навещал деда в его сторожке и, глядя, как он там лежит на топчане с газетой, считал работу сторожа очень привлекательной. Если бы не весь тот катаклизм и коллапс, приключившийся со страной в 90-е, если бы мы так и остались в "совке" или родись я немного раньше, чтобы погрузиться в "совок" с головой, то я бы наверняка выбрал работу сторожа (это ночью, а днем бы пил вино, сидя в лопухах возле крыницы, как дедов брат Михаил). А бабушкин брат - дядя Миша Ловелас, вы помните, работал здесь же завхозом - то есть, по сути, был главным в лагере человеком, если не считать начальника лагеря (который появлялся и имел вес только летом - в сезон) и далекого областного начальства - настоящих хозяев лагеря.

Далекое начальство (которое время от времени приезжало, чтобы совместить полезное с приятным - проверку дяди Мишиной деятельности с его же гостеприимством) следовало всячески обхаживать и ублажать, чтобы дяди Мишино положение в качестве лагерного завхоза крепло и упрочалось. Чаще всего это выражалось в чебуреках. Наши места славятся чебуреками, и мои прабабушка Олимпиада и бабушка Маруся были одними из лучших в этом деле. Всякий раз, когда приезжало начальство, дядя Миша, завершив обязательную программу инспекции, вел делегацию проверяющих к себе домой на показательные выступления, где баба Липа накрывала им стол. Когда баба Липа умерла (в 1985 году - я хорошо это запомнил, потому что был май месяц, приближались каникулы и, в их предвкушении, я сидел в школе на уроках с хорошим настроением, и тут внезапно посреди урока дверь в класс приоткрылась, и я увидел маму - она вызвала учительницу, они о чем-то пошептались в коридоре, после чего позвали меня с вещами - мама забрала меня из школы и сообщила, что мы прямо сейчас едем в село, и только лишь какое-то время спустя - о том, что умерла баба Липа), дядя Миша Ловелас стал водить делегации к нам в дом - где чебуреки уже делала бабушка Маруся.

Иногда в деле ублажения начальства к чебурекам прибавлялась рыбалка - дядя Миша просил деда взять с собой в море кого-то из проверяющих. Дед, хоть и терпеть не мог брать на рыбалку посторонних, отказать никому не мог (иногда он брал с собой по их просьбе даже соседа - дядьку Хавалица и самого дядю Мишу Ловеласа, которых дед всегда ставил мне в пример, как самых никудышних рыбаков).

У лагерного начальства, приезжавшего с проверками на рыбалку и чебуреки, было даже свое имя собственное - "Соколовский". Эту фамилию я слышал чаще всего, когда к нам заходил дядя Миша и просил как следует подготовиться. "Соколовский приедет", - говорил он проникновенно, - "Маруся, я тебя прошу!" "Соколовский приедет!" - как загипнотизированная, повторяла бабушка и обещала не подкачать. Можете поверить, фамилия "Соколовский" звучала для меня не менее (если не более) внушительно, чем "Брежнев".

Пару раз я видел этого легендарного Соколовского живьем - это был красивый, высокий и стройный мужчина с белыми (он был блондин или седой), зачесанными назад волосами, похожий на режиссера Довженко. Он всегда неспешно шел впереди делегации, вполголоса отдавая распоряжения, а люди из окружавшей его свиты (включая дядю Мишу Ловеласа) внимали, семеня рядом и заглядывая ему в рот. Баба Липа и бабушка Маруся никогда не подводили дядю Мишу, Соколовский всегда оставался доволен нашими чебуреками, нам благоволил - и положение дяди Миши на должности завхоза, а также бабушкино с дедом на должностях ассенизатора и сторожа, оставались незыблемыми. Так продолжалось больше десяти лет, а потом Соколовского во сне зарубила топором жена-шизофреничка, и дяде Мише Ловеласу пришлось приноравливаться к новому начальству.

С нашего хоздвора-"поляны" в "Волну" вела запиравшаяся на крючок калитка - для удобства: дед с бабушкой так ходили на работу или за помоями для свиней в лагерную столовую; часто мы с дедом, когда шли на рыбалку, срезали путь к морю - напрямик через пионерлагерь, дядя Вова с семьей в полной экипировке (покрывала, простыни, полотенца, колья для навеса, надувные круги, пластмассовые игрушки, ситро в бутылках, абрикосы в пакете, шляпы и панамы) тоже любили срезать через лагерь дорогу к морю; мы с друзьями тоже постоянно там торчали - это было чертовски удобное место для игр. Более всего нас, конечно, привлекали футбольное поле и кинотеатр.

Вообще-то посторонним вход в пионерлагерь был строго воспрещен - а все местные (сельская детвора) считались посторонними. Поэтому наше положение было двояким - с одной стороны мы постоянно торчали в лагере, с другой же - нас в любой момент могли изловить и оттуда выдворить, и для этого не нужны были сторожевые собаки - персонал лагеря (вожатые и прочие) был злее всех собак мира вместе взятых. Если бы старик Рейган, давший "совку" определение - "Империя Зла", провел хоть одну смену в "Волне", он бы, без сомнения, назвал этот лагерь столицей империи - самым сосредоточением людского зла. Если вы с товарищами прогуливались среди бела дня по лагерю и вдруг видели вдалеке какую-нибудь тетку, то лучшим решением было - побыстрее смыться, потому что любая тетка (будь то вожатая, работник физической культуры или посудомойка) из лагерного персонала почитала своей обязанностью следить за тем, чтобы на территорию не проникали посторонние. "Мальчик, ты с какого отряда?" - так звучал самый убийственный вопрос, на который у нас не было ответа. Произнесение номеров наугад ("С пятого?" - отвечал ты как-то неуверенно) не выручало - тетка уже знала, что ни из какого ты ни отряда, а из села, а вопрос задала только для того, чтобы тут же на тебя наорать и выгнать из лагеря вон.

Но футбольное поле, конечно, манило - покажите любому мальчику расчерченный белым травяной газон с воротами, завешенными сеткой, и считайте, мальчик пропал. Когда пионеры уезжали, и лагерь переходил в наше полное распоряжение, мы с утра до вечера гоняли мяч на этом поле. Первое же мое воспоминание, связанное с футбольным полем, было не очень приятным - там проходил какой-то официальный матч между лагерями, мне было года три, я сидел на лавке в первом ряду рядом с бабушкой (бабушка не всегда была годна лишь на то, чтобы засыпать при виде Cофии Ротару в телевизоре, а когда была помоложе, то не гнушалась официальными мероприятиями и даже, в отличие от деда, частенько ходила купаться и загорать на море; помню, она еще таскала меня с собой в лагерную женскую баню, чему я не слишком радовался - наблюдать голых теток не было для меня тогда в приоритете) и, конечно же (такое обязательно должно случиться с каждым человеком на его первом официальном футбольном матче), посредине игры кто-то из игроков что есть силы ударил по мячу, и мяч (здесь бы пригодился какой-то синоним, но те, что употребляют футбольные комментаторы - "круглый", "кожаный снаряд", один отвратительнее другого) зарядил мне прямо в лицо - я упал с лавки навзничь, как сбитая кегля в кегельбане, и залился кровью - мутным от нокаута взглядом я различал суетившихся вокруг меня и причитавших людей - бабушку и других теток (посудомоек, кастелянш и "сестер-хозяек" - наверняка, это были те же тетки, которых я видел голыми в бане). Матч же, после небольшой заминки, продолжился - когда все убедились, что я жив, хоть и слегка не в себе.

Вторым (или первым?) развлечением после футбола в "совке" было кино (Ленин утверждал, что ничего нет важнее кино, но, кажется, он не слишком следил за развитием футбола - думаю, пролетариат поспорил бы со своим вождем по данному вопросу).

Киносеансы в "Волне" шли через день - чередовались с дискотеками. В вечер киносенса открытый летний кинотеатр битком набивался пионерами, которые, как назло, усаживались плотно и упорядоченно - по отрядам, занимая все ряды так, что просочиться между ними незаметно было очень сложно - в любую минуту посреди киносенса к тебе могла подойти какая-нибудь противная тетка и спросить: "Мальчик, ты с какого отряда?" Но мы все же просачивались, забивались в темные углы, протискивались на редкие свободные места между пионерами, терялись в толпе, как могли, а спрятавшись - ждали. Ждали киномеханика. Киномеханики были в "совке" богами и демиургами. Мало кого ждали с таким нетерпением, как киномехаников - это была важнейшая из профессий, сравнимая по своей востребованности с художниками-плакатистами (которые рисовали афиши для кинотеатров и плакаты для первомайских демонстраций; однажды дед очень воодушевился, заметив во мне проблески художественного таланта (я нарисовал футболиста Блохина) - "А у Сергея неплохо получается", - заявил он, - "может стать художником. Хорошая профессия. Вот у нас художник в лагере, одного Ленина нарисовал - сто рублей").

И вот, наконец, появлялся демиург, царь и бог пионерлагеря "Волна" - киномеханик, горбатый карлик с вьющимися русыми кудрями, как у Садко или Иванушки-дурачка в русских сказках, и злобным лицом (а какое еще лицо могло быть у горбатого карлика?). Он приезжал на специальной машине (их называли "инвалидки"), хромая и перекатываясь с ноги на ногу, тащил в кинобудку весь свой скарб - круглые жестяные коробки с кинопленкой, и, спустя пять минут, начинал сеанс. Показывал горбун из месяца в месяц и из года в год одно и то же: фильмы "Москва-Кассиопея" и "Отроки во Вселенной" - это фильмы про советских школьников, которых зачем-то отправили в космос. Наверняка, были и другие фильмы, но я их не помню. Во всяком случае, "Москву-Кассиопею" и "Отроков во Вселенной" карлик точно показывал каждой смене пионеров в течение десяти лет. Можно быть уверенным, что ни один человек, прошедший через лагерь "Волна", не остался неохваченным этими произведениями искусства.