Чтение онлайн

— А чего еще там есть, в твоей мази? Ой! «Отче наш, иже еси.»

— Уж лучше тебе не знать, чернецу. Зато моя мазь тебя на ноги поставит. А пока сможешь всюду с лавки рукой дотянуться — и до рыбы, и до меда в сотах, и до бересты на растопку, а дровами, видишь, пол-избы заложено. А я тебе вырублю сейчас костыли какие-никакие.

— Огниво и трут у меня сняли вместе с поясом.

Сопун убрал мазь на место, повернулся к заветной своей куче всякого добра, вытащил из нее заскорузлую от грязи тряпицу, вытер руки. Порылся в куче и выкинул из нее огниво, кремень и сверток трута, обвязанного лычком, точно при этом каждый раз попадая на бересту и щепки для растопки.

— Вот, Евстратий, остатную мазь я ставлю на полку. Если привстанешь, дотянешься и до окошка, дым выпускать. Для света, ты уж не обессудь, оно у меня мало годится, осетровым пузырем затянутое. Ты днем-то потерпи, а, как к ночи похолодает, тогда лучше протопи. Кажись, все показал. Пошел я.

— Извини, благодетель, но ты забыл о воде сказать.

— Да, правда твоя. Родник отсюда прямо на восход солнца, однако довольно далеко. А ты, когда уйдем мы с Мишей, пошарь под лавкой, — тут Сопун перешел на шепот, — там бочонок с пивом. Наш Михайло Придыбайло во хмелю буянит, неизвестно что может учинить. Да и мне сейчас не до хмельного питья. Теперь уж точно все. Ну, я еще пилу и струг занесу, как отделаемся мы с Мишей, тогда и попрощаться успеем.

Когда через полчаса заглянул Сопун в свою избушку, монашек похрапывал. Впрочем, на скрип двери он тут же открыл глаза. И пока хозяин снимал со стены лук, тяжелый самострел, колчан со стрелами и искал в заветной куче коробочку с тетивами, отец Евстратий морщил лоб, вспоминая, о чем он хотел на прощание попросить лесного мужика. Наконец, его осенило, и он заговорил неуверенно:

— Забыл я, добрый ты мой самаритянин, тебе пожаловаться.

— Да что же ты творишь, отче? — вскричал тут Сопун и скривился страдальчески. — Какие ты слова говоришь? Вот я теперь всю дорогу буду гадать о том, каким это словом ты меня обозвал — будто мне не о чем больше подумать? Давай жалуйся скорее! И без того, боюсь, супостаты уже из леса вышли — а там их ищи-свищи!

— Про самаритянина в Святом Писании сказано. Нашел он на большой дороге прохожего, ограбленного и раненного разбойниками, перевязал его, отвез в первый на пути город и заплатил наперед за уход и лечение, — быстро произнес, досадуя на себя за неловкость, отец Евстратий. — Так что хотел похвалить я тебя. Ты уж прости, если, того не ведая, рассердил.

А дело мое такое: вымучили у меня те разбойники денежную безделицу, для святого монастыря походным моим нищенством собранную, всего шесть злотых польских и семнадцать грошей. Ты ведь собрался догнать их и порешить, так что.

— Да раздуванили давно злодеи ту твою казну, — криво ухмыльнулся Сопун. — Забудь о тех деньгах, отче. Старайся лучше жизнь свою сохранить. Будешь живой и здоровый, соберешь еще злотых. Ну, прощай. Кто знает, может быть, и увидимся еще. А не увидимся, тогда будет и у меня к тебе просьба.

— Исполню, если сил достанет, благодетель ты мой. Не сомневайся, — хотел поклониться монах, не вышло, так он руки к сердцу прижал.

— Когда оклемаешься, отче, и выйдешь на наше пепелище, на Серьгин хутор, похорони ты там моих страдальцев, коли увидишь, что остались они не погребенными. Это если я сам не сумею, если убьют меня. Всего-то и нужно, что колодец землею засыпать, а сверху поставить крест, как на братских могилах ставят. И погребальным пением их проводи, как положено.

— Службу погребальную я не имею права служить, — развел руками отец Евстратий, — понеже не имею я священнического сана, ни поповского, ниже дьяконского. Простой я послушник. Одначе я сделаю все по твоему слову и над покойными почитаю псалмы, каковые помню. Сие тоже для их душенек полезно.

— Спасибо тебе заранее и на том, отец Евстратий. Ну, теперь уж точно прощай, отче.

— И ты прости, если чем обидел тебя, благодетель ты мой. Вечно за тебя буду Бога молить.

Захлопнул Сопун дверь избушки, чтобы чернец скорее своим духом ее согрел, и махнул рукой Медведю. Тот послушно оставил в покое куст дикого крыжовника (и что только надеялся там найти поздней осенью?) и схватился лапами за оглобли волокуши. Груз на ней был теперь небольшой — тщательно привязанные лубом оба топора, коса, большой лук и ложе для самострела, пара кованых капканов, купленных еще отцом Сопуна, покойником Серьгою, в Путивле, да несколько простых, без наконечников, копий, острия которых полезно было бы для твердости еще и обуглить на костре. Припасена была также лопата, чтобы ямы-ловушки копать.

Оглянулся Сопун на старательного Медведя — да и присвистнул. Забыл он предупредить чернеца, что пару раз дикие сородичи Михайлы Придыбайлы наведывались в избушку в отсутствие хозяина и переворачивали внутри все вверх дном, разыскивая еду. Что ж, не возвращаться же теперь — примета сквернейшая. А если и явится мохнатый посетитель, авось Евстратий справится, мужик вроде смышленый.

Лук в налучье Сопун нес на левом боку, колчан со стрелами — сзади, тоже у пояса, коробочку с тетивой из бычьих жил — за пазухой. Из стрел для обычного лука только с десяток годились на крупного зверя, а стало быть, и на человека, остальные, с наконечниками вилочкою, предназначены для отстрела лесной птицы. Слабенькое оружие против войсковых людей, что ни говори. Еще сабля на боку. Какая от нее польза, если не научен Сопун на саблях рубиться? Уж лучше он с топором. Одна надежда на Лесного хозяина и на Медведя, а еще, разве что, на внезапное нападение из засады. Как там леший говорил? «По-умному действовать, в открытый бой не ввязываясь, а подлавливая их по одному». Тоже ведь правильно…

Как бы там ни было, противник у мстителей умелый и жестокий, так что Сопун не очень-то и надеялся остаться живым. Ну а если повезет, если он вернется, то есть ли куда возвращаться? В лесную избушку, от которой на печку половина ушла? В избушку, где лежит беспомощный монах? А если затянется у того выздоровление, если не сможет уйти, хватит ли на двоих припасов, ведь зима впереди долгая? Тут он припомнил, что в зерновой яме, которая, присыпанная слоем земли, никак не могла сгореть, наверняка осталась пшеница, заготовленная для всей большой семьи, и на душе у него полегчало. Очень уж неприятно было почувствовать себя скупцом, пожалевшим, что помог попавшему в беду человеку.

И осознал по дороге Сопун, что пришел конец тайне его избушки. Старательный Медведь, протащив к ней волокушу с монахом, а назад — с оружием, превратил еле заметную звериную тропку чуть ли не в просеку. Ну и пусть — от кого теперь прятаться?

А уж совсем невдалеке от пепелища позволил себе Сопун и помечтать немного. Как Лесной хозяин не спросил его, что сталось с его сыном, подброшенным в семью Сопуна, так и он не решился спросить, выжил ли в лесу его настоящий сыночек, его собственная кровиночка. Именно потому и не спросил, что после страшной беды единственной отрадой его было теперь представить, как возвращается сюда его сынок, уже десятилетний, странноватый, конечно, с повадками лешачонка, такой, что вроде прирученного волка, все в лес смотрит — да все равно свой ведь, родной! Как срубят они на новом месте новую избу, как женит он сына, взяв невестку по своему разумению — и обязательно из дальней деревни, где никто не ведает о том, что Лесной хозяин у Сопуна и Марфы сына подменял…

Вот и пепелище. Над срубом неподвижно торчит лохматая голова Серьги. Пригляделся Сопун: неужто снова помер папаня? Испугаться и осознать последствия сей потери не успел: мертвец Серьга, свое живое состояние подтверждая, прогудел, не оборачиваясь:

— Это надо же как завозился. Да тебя, сынок, только за смертью посылать!

— Коли ты, батя, ругаешься — стало быть, жив, — усмехнулся Сопун и спросил озабоченно: — Не слышно ли тебе чего было с лесной дороги?

— Много чего слыхал я, сынок. Лесной хозяин сердился и ругался, потом пальба была из огненного боя, а леший замолк. Совсем недавно лошади дико ржали, и показалось мне, что распознал я голос Савраски… О! Ты слышишь?

Теперь и Сопун услышал ржание, хоть и не различил в нем голос отцовской любимицы Савраски, а также топот копыт, все приближающийся. А вот лошади и на пепелище влетели и встали, храпя, перед колодцем.

Савраска запряжена была в изуродованную телегу из Серьгина хутора, а Гривка и Воронок взнузданы чужими уздечками. На Гривке к тому же чудом удержалась попона, в которой Сопун с горечью узнал свой лучший праздничный кафтан. К телеге была привязана чужая пегая лошадка, и волочилась за телегой длинная веревка, закрепленная на правой грядке. Из тележного кузова показалась голая голова Домашнего дедушки, и он лихо выпрыгнул на землю.