Чтение онлайн

Иголкинъ скупалъ ленъ по губерніямъ: Ярославской, Вологодской, Костромской, и громадными партіями привозилъ его въ С., гд и устанавливалъ цну. Одинъ разъ мстные фабриканты задумали „поддть“ Иголкина и сговорились вс до одного сбить цну до послдняго минимума: поломается-де и отдастъ, назадъ тысячи пудовъ не повезетъ, а купить здсь кром насъ некому.

Такъ и сдлали.

Привезъ Иголкинъ громадную партію, назначилъ цну и ждетъ. He берутъ фабриканты. Онъ сбавилъ – не берутъ.

– А, стачку устроили! – догадался Иголкинъ. – Ладно же!…

Свалилъ онъ ленъ въ амбары, застраховалъ и живетъ въ С., по трактирамъ ходитъ, „гуляетъ“, а къ фабрикантамъ ни ногой. He идутъ и они къ нему, вполн увренные, что купятъ, какъ хотятъ, что Иголкинъ сдастся и ленъ не повезетъ домой, ибо это равносильно полному разоренію.

Между тмъ, пошли снга, дороги испортились, и везти тысячи, десятки тысячъ пудовъ льну назадъ было немыслимо, да и некуда было везти.

– Ладно же! – сказалъ Иголкинъ и приказалъ позвать къ себ въ номеръ Салатина, которому продавалъ по маленькимъ партіямъ ленъ, любя трудолюбиваго и дловитаго мужика.

– Васюкъ, – сказалъ Иголкинъ Салатину, – купи у меня партію льна.

– А велика-ли партійка-то, Игнатій Емельяновичъ? На большую у меня силъ не хватитъ…

– Да всю купи, сколько есть: тысячъ десять пудовъ…

– Шутить изволите!… – улыбнулся Салатинъ.

– Я шучу пьяный въ трактир, а коли о дл рчь идетъ, такъ не шутятъ!… Толкомъ теб говорю и желаю продать…

– Да, вдь, это выходитъ… это, вдь…

Салатинъ зажмурилъ глаза и сталъ считать.

– Это семьдесятъ тысячъ рублей денегъ! – помогъ ему Иголкинъ. – Ты такихъ денегъ и не видывалъ, a я тебя хочу человкомъ сдлать. Меня ваши идолы прижали, ограбить хотли, да не на того напали!… Бери весь ленъ, пиши векселя и работай!… Сколько хошь, столько и жду съ тебя денегъ, мн это плевать, а ты тутъ торгуй и дло длай; и со льномъ будешь, и съ деньгами, потому эти идолы ваши должны у тебя купить, имъ работать не съ чмъ, а ты изъ восьми рублей гроша не уступай и чтобы не на срокъ, a на наличныя… Идемъ въ трактиръ, пиши векселя!…

Салатинъ былъ слишкомъ уменъ, чтобы не понять всю выгоду этого съ неба свалившагося дла, а Иголкинъ зналъ, съ кмъ иметъ дло, и дйствовалъ наврняка. Взялъ онъ векселя, устроилъ гульбу на прощанье и ухалъ, а Салатинъ сдлался обладателемъ громадной партіи товара.

Часть его была тутъ же продана на наличныя одураченнымъ фабрикантамъ, оставшимся, было, безо льна, а другую часть Салатинъ выдлалъ въ полотно, арендовавъ фабрику.

Иголкинъ получилъ свое сполна, а Салатинъ изъ мелкаго ткача сдлался фабрикантомъ и къ Крымской компаніи [4] , взявъ громадный казенный подрядъ, былъ милліонеромъ, получилъ потомъ, за превосходно выполненный подрядъ этотъ, почетное гражданство и оставилъ сыну, скончавшись лтъ пять тому назадъ, доброе имя, громадное состояніе и превосходно поставленное дло.

Будучи человкомъ совсмъ неграмотнымъ, старикъ Салатинъ далъ сыну превосходное образованіе, и Николай Васильевичъ былъ кандидатомъ правъ. Онъ недавно вернулся изъ-за границы, гд изучалъ фабричное дло и, вернувшись теперь въ Москву, началъ вводить уже значительныя реформы на своей фабрик, поставленной на широкую ногу.

Старух Ярцевой Николай Васильевичъ приходился родственникомъ по мужу и еще до отъзда за границу предлагалъ ей помстить въ дло мертво лежащіе капиталы. Тогда старуха отказалась отъ этого предложенія, но теперь у нея былъ внукъ и дло принимало иной оборотъ, Ольга Осиповна не прочь была вести переговоры съ племянникомъ и предложила ему почаще навщать ее и ознакомиться съ Васею, котораго, по ея мннію, не худо было немного просвтить, научить уму-разуму, „отшлифовать“, какъ она выразилась и ознакомить съ дломъ.

„Вася“, видимо, пришелся по душ молодому Салатину и онъ отнесся къ „юнош“ по родственному, обласкалъ его, ободрилъ, общалъ руководить его чтеніемъ и вообще взять на себя трудъ сдлать его достойнымъ милліоннаго наслдства…

И вотъ, когда Салатинъ ушелъ, что-то отрадное, свтлое овладло всмъ существомъ измученной Вры и хорошо, хорошо стало ей… забыла она недавнія муки и надежда воскресла въ ней…

Къ вечеру этого дня пришла къ Ярцевымъ Настенька. Ольга Осиповна, Вра и Завариха сидли за чаемъ, когда явилась „модная двица“. Она, видимо, была очень ажитирована [5] и нетерпливо ожидала окончанія чаепитія, такъ плохо маскируя свое нетерпніе, что Ольга Осиповна обратила даже на нее вниманіе.

– Что ты, егоза, егозишь-то? – спросила старуха. – Вертишься, словно на шил сидишь!… Небось, хочется съ Васей наверхъ забиться, да шушуканье свое завести?… Ой, ты, егоза, смутишь ты у меня мальчика, извертишь его!…

Настенька только плечами передернула, а старуха сейчасъ же и отпустила ее съ внучкомъ изъ за стола, не будучи въ силахъ отказать Вас въ удовольствіи поболтать съ Настенькою.

„Пусть ихъ, – думала старуха. – Ежели бы надолго эта вертячка завелась у насъ – я ее сократила бы; ну, а теперь Николаша съ Васей займется, такъ худого мальчику ждать нечего – тотъ наставитъ на умъ, научитъ, какъ жить надо“…

Двушки, между тмъ, прошли наверхъ.

– Достала? – спросила Настенька, впиваясь въ Вру глазами и замирая отъ нетерпнія.

– Да…

– Гд же?… Гд деньги?… Давай скорй, скорй, a то войдетъ кто-нибудь…

Вра достала деньги и передала ихъ Настеньк, которая отъ волненія дрожала всмъ тломъ и сверкающими глазами смотрла на пачки билетовъ.

– Сколько тутъ? – спросила она, запихивая пачки въ картонъ изъ подъ шляпки.

– He знаю… Взяла первое, что попалось…

– А… а много въ сундук такихъ пачекъ?

– Да, много.

Настенька закрыла картонку, обвязала ее платкомъ и поставила подъ кровать.

– Ни слова же объ этомъ! – повелительно обратилась она къ Вр. – Слышишь? Погубишь и себя, и мать ежели проболтаешься, а мн все равно: я скажу, что за молчаніе ты мн деньги эти дала…

– Нтъ, я не скажу. Зачмъ же я буду говорить? Вдь, мн стыдно, я украла эти деньги… Ты не напоминай мн объ этомъ, Настя, забудь это… Мн такъ сегодня хорошо, отрадно, что я хотла бы думать о чемъ-нибудь пріятномъ и хотла бы поговорить съ милымъ добрымъ другомъ… Настенька, будь доброю… Какъ хорошо на душ, когда знаешь, что у тебя въ сердц только желаніе всмъ-всмъ длать добро и всхъ любить…

– Ангелъ какой! – насмшливо замтила Настя. – Теб хорошо, коровк Божьей, такъ разсуждать: ты обезпечена, тебя ждетъ богатство, а ты пожила бы въ нужд, попробовала бы униженій, настоящаго горя отвдала бы…

– Ахъ, я жила въ нужд, Настя!… и, право, мн тогда легче было, веселе… Какъ бы охотно я сняла съ себя этотъ обманъ!…

– Такъ за чмъ же дло стало? Иди вотъ сейчасъ къ бабушк и объявись…

– Мамы боюсь, – шепотомъ проговорила Вра. – Я такъ стала ее бояться, что за страхомъ и любовь моя къ ней пропадаетъ!… Она въ Ярославл была не такая. Она никогда не баловала меня, была со мною строга, но я и не думала ее бояться, даже когда маленькою была и она наказывала меня, иногда жестоко наказывала… А теперь я боюсь ее… Теперь она одно любитъ – бабушкины деньги… Какъ она смотритъ иногда на меня!… Я такихъ глазъ не видала и думаю, что… что люди съ такими глазами убиваютъ другихъ людей… Она не догадывается ли, что я открыла теб нашу тайну…

– Ты думаешь? – тревожно спросила Настенька.

– Да… Очень ужъ страшно глядитъ она на меня…

– Сохрани Богъ сказать ей объ этомъ! – схвативъ за руку Вру, сказала Настенька. – He стала бы спрашивать, допытываться, такъ ты молчи…

– Конечно!… Я не знаю, что она сдлаетъ со мною, если узнаетъ!… А знаешь, когда я скажу всмъ, что я не мальчикъ, что я обманываю всхъ, что я двушка?

– Когда?

– Когда я найду такого человка, который полюбитъ меня и который будетъ такой смлый, умный, сильный, что можетъ защитить меня. Тогда я скажу и не побоюсь мамы.