Самозванка (дореволюционная орфография)
Шрифт:
– Какое же именно дло? – спросила Настенька.
– А вотъ какое!…
Анна Игнатьевна бросилась на двушку, повалила ее, завязала ей голову большимъ платкомъ, который лежалъ на подушкахъ кровати и стала крутить полотенцемъ руки.
Произошло это въ одинъ мигъ. Двушка шатнулась, вырвалась, было, но очень сильная Анна Игнатьевна смяла ее и живо связала руки.
Глухой стонъ слышался изъ-подъ большаго ковроваго платка, который покрывалъ всю голову и лицо двушки.
Анна Игнатьевна, прижимая ее одною рукою къ кровати, засунула другую подъ платокъ, отыскивая шею своей жертвы…
Вотъ и шея… Пальцы Анны Игнатьевны сжались…
Настенька собрала вс силы и рванулась. Платокъ соскользнулъ у нея съ головы.
Дикій, нечеловческій крикъ вырвался изъ груди двушки и замеръ опять подъ платкомъ, подъ подушкою…
Началась борьба, страшная борьба за жизнь…
Настенька снова вырвалась.
– Спасите! – крикнула она.
Подушка заглушила этотъ крикъ.
– He убивай!… Охъ, не убивай!… Жить хочу, жить!… Да, вдь, не одна я знаю тайну-то вашу, не одна!…
У Анны Игнатьевны задрожали руки, и она выпустила свою жертву, но сію же секунду снова схватила ее и руками зажала ей ротъ.
– He кричи! – шепотомъ говорила она. – He кричи, не рвись – не трону больше… Сиди смирно, говори… Говори мн… Закричишь, если рваться будешь – задушу, a то ничего, ничего… Говори… He одна знаешь?
Настенька глубоко вздохнула и блдная, какъ полотно, широко раскрытыми глазами смотрла на свою страшную гостью.
– Тетка знаетъ, – прошептала она.
– Проклятая!…
Настенька, дрожа всмъ тломъ, соскользнула на полъ и опустилась на колни; руки ея были крпко связаны полотенцемъ.
– He убивайте! – простонала она. – Никому, никому не скажу, никогда…
– А тетка?
– И ее умолю!…
– Поздно!… И про то всмъ скажешь, и про это вотъ… про то, что сейчасъ было… Погибла я… Я погибла, да и ты…
– Зачмъ?… Вмст будемъ длать…
Анна Игнатьевна встрепенулась.
– Вмст?…
– Да… Все устроимъ… Много, вдь, у старухи денегъ, очень много, – хватитъ и вамъ, и мн и тетк… безъ страшнаго грха, безъ крови…
– Настя!…
– Да, да, безъ крови… Зачмъ вы убьете меня?… Завтра-же, сегодня-же все узнаютъ и каторга, – зачмъ?… Счастье придетъ, а не каторга, деньги, богатство…
– Да, да, такъ лучше!…
Анна Игнатьевна подняла двушку и посадила.
– А не скажешь, Настя?…
– Зачмъ?… Разсчету нтъ, – вдь и мн деньги-то придутъ…
– И простишь?… Сегодняшнее-то простишь?…
– Прощаю… Рязвяжите меня, не бойтесь…
– Страшно, Настасья!… Закричишь, выдашь меня, все погубишь…
– Да зачмъ-же?… Я хочу богатою быть… Говорю, что всмъ хватитъ, а убьете, такъ сгинетъ все… Развяжите…
Анна Игнатьевна быстро развязала полотенце, бросилась передъ Настею на колни и стала цловать ея руки, на которыхъ такъ и горли яркими полосами знаки отъ полотенца.
– Настя, Настя, прости ты меня, помогай ты мн, а я съ тобою пополамъ все раздлю, все пополамъ! – рыдала Анна Игнатьевна.
Настя сидла молча и тяжело дышала.
– Воды! – прошептала она.
Анна Игнатьевна заметалась по комнат.
– Въ кухн, въ ведр! – еще тише прошептала Настя и тихо, тихо упала на подушки.
Около четверти часа возилась съ нею Анна Игнатьевна, приводя ее въ чувство.
Настя очнулась.
– Охъ, сколько грха съ деньгами-то! – проговорила она.
– Много, Настя!… Да, вдь, и радостей съ ними много…
– Много!…
– Ну, и возьмемъ, и возьмемъ… Забываешь все, Настя?
– Забываю…
– Такъ твоя теперь я, навки твоя!… Чуть грха не надлала, страшнаго грха, да за то теперь покойна… Поцлуй меня, голубка моя, и прости, не помни мн лиха, – безъ ума, безъ разума дло длала, голову потеряла…
Долго еще сидла Анна Игнатьевна у Насти и ушла, пріобртя себ во вчерашнемъ враг крпкаго, умнаго и надежнаго друга…
XIV.
Ольга Осиповна замтила пропажу денегъ.
Деньги у нея были не считаны; она никогда не знала, сколько у нея дома кредитныхъ билетовъ, бумагъ, купоновъ и звонкой монеты, какъ не знала хорошенько и вообще своихъ капиталовъ; но произведенный Врою безпорядокъ не ускользнулъ отъ вниманія старухи, и она задумалась, встревожилась.
Кража была, несомннно, дома, но кто совершилъ ее?
На испытанную прислугу думать было ршительно невозможно, – кто же ходилъ за деньгами, кто укралъ ихъ?…
Старуха вспомнила, что сквозь сонъ слышала чьи-то шаги и, словно-бы, видла Васю…
He онъ-ли?
Старуха похолодла отъ этой страшной мысли.
Неужели ея внучекъ воръ?…
Воръ!… Вора она такъ полюбила, къ вору такъ привязалась!… вору, негодяю, оставитъ она добро свое!…
А больше некому украсть, ршительно, некому… Да и видла Ольга Осиповна сквозь сонъ внука, несомннно, видла.
Мудренаго нтъ, что и воришка онъ. Гд онъ воспитывался? Какъ?… Шалая, до юныхъ лтъ, „отчаянная“ матушка его только, чай, франтила, гуляла, а о сын и не думала; ну, и росъ онъ на свобод, безъ призора, съ дурными товарищами…
Тихонькій онъ, робкій, нжный, какъ красная двица; да, вдь, не даромъ говорится что… въ тихомъ омут черти водятся!…
При бабушк онъ такой, а безъ нея можетъ и куритъ, и на билліард играетъ, и всякими „художествами“ занимается?
Видала на своемъ вку Ольга Осиповна такихъ дтокъ купеческихъ, знавала…
Надо мамашеньку его допросить первымъ долгомъ.
Ольга Осиповна позвала дочь, заперлась съ нею въ своей горниц и разсказала о пропаж денегъ.
– И вы на Васю думаете? – съ притворнымъ негодованіемъ спросила Анна Игнатьевна.
– He на кого больше…
– Грхъ вамъ, маменька!…
– Всегда, голубушка, тотъ, у кого украдутъ, больше гршитъ, чмъ самъ воръ!… Воръ укралъ, одного обидлъ, а обокраденный на сто человкъ поклепъ длаетъ!… Можетъ и грхъ, а только думать мн больше не на кого…