Чтение онлайн

Двенадцать кругов с наговором явно помогли: Оленёк приподнял голову, удивлённо заозирался вокруг и… чихнул. Пришло время переносить его в последний чан. Хвала Вседержителю, что Алёне не пришлось тащить его на руках. В колодезную воду Оленёк залез сам. И оттуда уже вылез совершенно здоровым человеком.

***

Всё это время Сим просидел в овине. В ночь перед приходом троицы в Праст хозяйская корова отелилась. Большеголовый телёнок нетвёрдо стоял на ножках, то и дело припадая к материнскому вымени. Сообразительный кот долго внимательно присматривался к действиям телёнка и, наконец-то, решился. Если бы не дикий голод, от которого кружилась голова, Сим не рискнул бы подойти к корове. Дома Алёна и Иван корову не держали – молоко им доставалось путём натурального обмена с сердобольными соседями, поэтому Сим, три года проживший в деревне, имел весьма смутное представление о том, откуда берётся молоко. И вот случай помог. Телёнок в очередной раз отвалился от материнского вымени, и следом за ним бочком-бочком Сим подкрался к бурёнке. Привстав на задние лапы, мягкими передними кот обхватил сосок коровьего вымени и тихонечко потянул вниз. Молочко тонкой тёплой струйкой потекло на солому овина. Эх, драгоценная жидкость пропадала! Сим огляделся в тёмном овине. Темнота, как известно, – друг молодых котов. Кот узрел прислонённый в углу кусок старой полуистлевший рогожки и немедля подтащил его к корове. Теперь всё молочко попадало на рогожку. А уж слизывать его с плотной поверхности коту не составило никакого труда. К моменту полного выздоровления Арефова сыночка Сим был абсолютно счастлив.

Молока в кошачий желудок влилось на пару литров больше, чем помещалось туда любой другой жидкости, тёплый телёнок лежал около своей усталой мамаши, которая флегматично пережёвывала прелое сено, а усатый бродяга лежал тут же, привалившись сытым брюхом к пегому бочку телёнка. Любой нормальный кот в такой ситуации давно бы удрых, но только не Сим. В отличие от обычных домашних кошек симосиды спали не по 16-18 часов в сутки, а три-четыре. Да это и сном и назвать-то нельзя было, потому что один глаз у Сима во время дрёмы всегда был приоткрыт, то есть соблюдал бдительность. Тесная духовная связь с Иваном и, как это ни странно, с Алёной позволяла Симу всегда точно определять, что сейчас делают брат и сестра и в каком они настроении. Об Иванушке Сим не беспокоился. Отзывчивая соседская кумушка, та, что в жемчугах к колодцу ходила, приютила Арефу и Малену, а с ними и Ивана. Так что мальчик сейчас был сыт и спокойно подрёмывал, сидя на низенькой приседке у соседской печки. Сестрице же пока было не до отдыха. Она сидела на корточках в углу Арефовой избы и катала по полу куриное яйцо. Это было последнее. Три предыдущих яйца были уже накатаны и разбиты в старую плошку. Вместо яичных желтков в плошке плавало три чёрных дымящихся глаза – это болезнь вышла наружу. А вот последнее – четвёртое яйцо оказалось чистым.

– Уф, – Алёна устало отвалилась от угла и глянула в сторону спасённого мальчика.

Оленёк до сих пор не пришёл в себя. Из последнего чана он вылез самостоятельно и перебрался на лавку. Голый и мокрый Оленёк потерянно сидел на лавке, обсыхал и думал о том, что мёртвым быть не так уж и плохо. В своём доме его оставили, от ужасной боли и страшных язв избавили, правда, мама у него теперь другая. Неизвестно, добрая или не очень, но уж красивая – это точно. Следующие слова новой мамы слегка разочаровали мальчика:

– Чего расселся, конопатый! Живо оделся да за папашей своим бестолковым сбегал. Ага, ещё мамке там скажи, чтобы еды побольше сготовила. Жрать хочец-ца, мочи не-е-е-хр-р.

Не договорив, Алёна сползла по стенке избы и, свернувшись калачиком, сладко засопела.

***

До последнего закатного бита оставалось совсем ничего. На город медленно надвигалась сумеречная полутьма. Жители зажигали лучины. Мужчины отдыхали после тяжёлого рабочего дня, хозяйки собирали ужин. Этим вечером в каждом прастовском доме говорили лишь об одном, – о чудесном спасении сына Арефы-кожемяки.

В доме самого Арефы был праздник. Весь стол был уставлен мисками и кувшинами. В центре на самом большом деревянном блюде возлежал жареный гусь, начинённый яблоками и пшеном. На блюдах поменьше были разложены грибочки солёные, рыбка копчёная, мясцо подвяленное да мясцо усоленное, пирожки с начинками разнообразными, репа пареная и в меду варенная. В кувшинах были узвары. Иван как раз сейчас надулся своим любимым, клюквенным, и усердно грыз гусиное крылышко. Алёна в одной руке держала румяный пирожок, в другой – ложку с пареной репкой. Хозяева сидели напротив своих гостей и молчали. Малена, подперев щёки руками, любовалась на то, с каким аппетитом чужие дети уплетают её стряпню. Арефа же прикидывал, во что обойдётся ему спасение сына. И, видимо, думал так усердно, что мысли его из головы разве что через уши наружу не пёрли. Алёна исподлобья глянула на кожемяку и пробурчала сквозь зубы:

– Не боись, хозяин. Много с тебя не запрошу. Видишь, – она демонстративно выставила из-под стола ногу в потрёпанном сапоге, – сапожки зело поизносились. Вот новая пара с тебя и буде. И пару краюх хлебушка нам в дорогу снарядишь. На рассвете уходим.

– Ой-ёй, гости дорогие, – огорчённо всплеснула руками Малена, – остались бы погостевать у нас. Ишь, какие худые да оборванные. Я ужо вас подкормлю, одёжкой снаряжу. Что скажешь, хозяин?

Арефа поскрёб в затылке своей лопатообразной пятернёй и утвердительно кивнул.

– Нам нельзя надолго туточки оставаться, – отхлёбывая из глиняной кружки, простодушно сказал Иванушка. За это под столом получил тычок от Алёны, поперхнулся и закашлялся. Сестрица от всей души треснула пару раз братца кулаком по спине. От её не в меру участливого похлопывания из глаз паренька ручьём хлынули слёзы.

Сима в доме не было. Парное молоко в неограниченных количествах на организм кота оказало весьма странное влияние. Сим сидел в известной позе в раскидистых огородных лопухах и страдал. Ну почему, почему за своё недавнее счастье ему приходится так жестоко расплачиваться? И даже Ивана рядом с ним нет, чтобы хоть было кому поплакаться на нелёгкую кошачью долю.

Когда дверь избы приоткрылась и на пороге появился странный зверь, похожий на кота, хозяева не шутку всполошились. Алёна кивнула в сторону Сима и сказала:

– Это наш котейка. Видать в вашем огороде шпал, вон лопух-то к жадниче прилип, – тут она прожевала пирожок, сглотнула и добавила, – голодный небось.

Малена вскочила с лавки и засуетилась с мисками:

– Щас молочка ему парного налью…

От слов хозяйки кот согнулся пополам, тоненько завыл и опрометью кинулся вон из избы.

– Вань, чего это с ним? – сыто отвалившись от стола, спросила Алёна.

– Видать, птица эта ободранная его напугала.

Филин продолжал сидеть на старом месте, хитро щурил на Алёну свои круглые жёлтые глазищи и явно на что-то намекал.

Лето того года, когда отец Алёны и Ивана привёз диковинного кота из своего торгового похода, выдалось очень жарким. Свою родовую землю Ерёма Коростель как обычно сдал соседу под посадку репы, гороха и чего-то там ещё, а сам по ранней весне ушёл караванить на юркой остроносой лодье под косым правилом. Детям его на прожитьё должна была достаться десятая доля урожая. Да беда тогда всё Самурово княжество подстерегла: не случилось урожая в тот год. Засуха дотла спалила все посевы. И решились братец Иванушка и сестрица Алёнушка, которую из-за неурожая тётка из храма на время отправила домой, запасать на зиму всё, что могло быть съедобным и полусъедобным. В дне пути от их родной деревни раскинулось обширное болото. Если где и добывать еду, то на болоте. Крепко подумали братец и сестрица, прежде чем идти на Киким-болото, потому как в народе о нём ходила нехорошая молва. Болото началось с чахлых кривулишных берёзок, щедро обвешенных чагой. Алёна с Иваном аккуратно срезали самые маленькие чажки, ещё мягкие, пряно пахнущие, напитанные солнечным теплом и лесным духом. Высушенные и измельчённые они давали полезную заварку, которая в отличие от заварки из целебень-травы была беспошлинной, но не менее вкусной. Ещё она улучшала зрение, обостряла слух, а размешанная в равной доле с настоем корня болотника смоляного и соцветиями малой курницы была замечательным средством от кровотечения и бессонницы. Дети собирали чагу до тех пор, пока берёзовая рощица не закончилась. Большая часть дня была потрачена на блуждания в окрестностях болота, так что к самому болоту брат и сестра вышли слишком поздно. Им оставалось разбить лагерь, сварганить нехитрый ужин и устроить место ночёвки.

Обкопав место очага так, чтобы огонь не сносило в стороны и шальная искра не вырвалась из круга, Алёна начертила заострённой палочкой охранный квадрат, поставила в каждом углу по наговорённой веточке от старой домашней ольхи, росшей около их дома со дня рождения отца. Это была их родовая ольха. Деревья поменьше – это был дубок Ивана и Алёнина сосенка. Мамину ёлочку по обычаю Коростелей бережно выкопали со всеми корнями и перенесли на обрыв Хладени к тому месту, где была погребена лодья с прахом Елани. Алёна могла взять и свои, сосновые, веточки, но вспомнила тёткину учёбу, когда та чётко наставляла храмовых послушниц:

– Помните накрепко, девоньки, обереги надо ставить такие, чтобы духи места чуяли старшинство.

Потом Верховная жрица Лимпы долго и подробно объясняла своим ученицам, что духи леса и степи, воды и земли, огня и воздуха, гор и пещер бывают с мужским началом и женским. Про болота, как хозяйство Водяного царя, наставница объясняла, что обереги там надобны мужские. Алёна хорошо это запомнила и потому взяла веточки с отцовской ольхи. Кто в пору травеня рождён, тому ольха – покровительница, а Ерёма Коростель как раз посерёдке лета на Самуров свет появился. Правильность Алёниного решения подтвердилась почти сразу после закатных битов. К наговоренным линиям их маленького лагеря начали лезть смутные тени. Во тьме замерцали странные огни: не то рассыпанные там и сям гнилушки, не то глаза ночных хищников. Огни то приближались, то отдалялись, тоскливые, протяжные звуки, от которых душа в испуге должна была рваться наружу, слышались отовсюду. Это болотная нежить собиралась на званый ужин. Неупокоенные утопленники, затянутые в эти места коварными болотными мороками, вылезали после заката из своих сырых, тинистых могил и начинали бродить по окрестностям в поисках свежей плоти и горячей крови. Девочка боялась лишь одного: как бы они не разбудили умаявшегося за день братишку. Сама она за годы, проведенные в храме Верховной жрицы Лимпы, навидалась такого, что теперь не боялась ни живых, ни мёртвых. А мертвяки всё прибывали и прибывали. Их голокостные, крючковатые пальцы тянулись в сторону детей, зубы, выпирающие из черепов с пустыми глазницами, скрежетали в бессильной злобе, что не могут проникнуть за невидимую преграду. Алёна поняла, что спать в эту ночь ей не придётся и начала развлекаться. С той стороны за её преграду не мог попасть никто, но с их стороны запрета на выход не было. Алёна вытаскивала из костра прут покрепче с ярким огненным глазом на конце и тыкала в самую гущу оживших покойницких тел. И тогда на всё Киким-болото раздавался разъярённый вой – огонь животворящий никакая плоть не терпит, ни живая, ни мёртвая. Иногда для поддержания тонуса среди всё прибывающих и прибывающих вурдалаков девочка кидала в их толпу крупную горящую головню. И тогда вопли болотной нави становились вовсе нестерпимыми. Иванушка начинал вертеться на своём жёстком ложе, но Алёна лениво проводила над его головой правой рукой, шептала несколько слов, и брат снова засыпал сладким, крепким сном. Так до первых лучей солнца и дразнила полусонная девчонка толпу нежити, охочей до человеченки.