Чтение онлайн

Она не в силах была читать дальше: руки задрожали, пергамент упал на пол. Тут в опочивальню вошла та самая пожилая женщина, которая дремала несколько минут назад в соседней комнате.

— Ах, Ормиздухт, свет очей моих! — вскричала она. — Ты еще не спишь?

Она подошла и пригладила распущенные волосы своей госпожи. Но искаженное волнением лицо молодой женщины поразило ее, она отпрянула в ужасе:

— Что с тобой? Почему так запоздала? Что сказал Самвел? Когда ты вернулась? — и этот поток вопросов вконец смутил и так достаточно смущенную Ормиздухт.

Эта худая, иссохшая женщина была кормилица и пестунья Ормиздухт. Когда Ормиздухт выдали замуж и отправили в Армению, эту умную и опытную женщину послали с юной невесткой дома Мамиконянов, чтобы она оберегала и опекала ее.

Появление няни немного утешило Ормиздухт. Бывают мгновения, когда человек в своем скорбном одиночестве жаждет утешения и находит его даже в кошке, если она вдруг войдет в комнату и участливо потрется об ноги.

Ормиздухт подошла к своему ложу, легла и подозвала няню.

— Сядь ко мне Хумаи, сядь поближе, — попросила она гаснущим голосом.

Няня подсела к ее изголовью.

— Положи руку мне на лоб... погладь... еще погладь...

Няня положила иссохшую руку на ее лоб; он был покрыт

холодным потом.

Несколько минут Ормиздухт молчала; ее воспаленные взоры блуждали вокруг. Потом она закрыла глаза.

— Говори же, Хумаи, говори, я слушаю.

У няни не нашлось слов. Лихорадочное возбуждение госпожи испугало ее.

— Говори же, Хумаи, скажи что-нибудь! — повторила Ормиздухт, открывая свои полные скорби глаза и глядя на няню. — Или ты забыла, Хумаи, как бывало, ночью, еще до моего замужества, ты вот так же, как теперь, садилась у моего изголовия и говорила, говорила, и речи твои не кончались... время шло незаметно, близился рассвет, слышалось пенье петухов, я засыпала, снова просыпалась и снова слушала твои рассказы... Ах, какое хорошее было время! Ни забот, ни горя... я жила беспечно, как птица и даже не звала, что такое печаль...

Она опять закрыла глаза и повторила:

— Говори же, Хумаи, расскажи что-нибудь, чтобы я уснула...

Няня в замешательстве приложила руку к ее груди — сердце Ормиздухт билось быстро и неровно.

— Там огонь, Хумаи, там что-то горит и сжигает меня... — прошептала Ормиздухт и снова открыла глаза. Няней все более охладевал страх.

— Ты ничего не говоришь, Хумаи, ты все молчишь... тогда я буду говорить... я хочу говорить... много говорить...

Теперь няня что-то забормотала про себя, она молилась.

Ее госпожа схватила сухую руку няни своими горячими руками.

— Ты помнишь, Хумаи, прошедший год и торжества в Аштишате? Последние, которые там проводились... Мы сидели в пурпурном шатре армянской царицы и оттуда смотрели игры и ристания. Царь, патриарх и главные нахарары сидели в отдельном шатре, недалеко от нас, и тоже наблюдали за состязаниями. Помнишь этот день?

— Помню, — растерянно прошептала няня.

— А помнишь, как началась игра в макан? Как знатные юноши в блестящих доспехах, на горячих скакунах разделились на две партии? И как стучали клюшки-маканы и большие деревянные мячи ураганом носились из стороны в сторону. И как во время этого горячего состязания вдруг появилась дева на золотистом скакуне... Помнишь эту деву?

— Помню, — отозвалась няня.

— Тысячи голосов и бурные рукоплескания приветствовали ее появление. Царь долго махал ей платком. Она явилась, словно богиня, и своим появлением вдохнула в игру новую силу и новый пыл. Как хороша была эта юная воительница в своих великолепных доспехах! Грудь ее покрывал стальной, отделанный золотом панцирь, изящный медный шлем горел в лучах солнца, золотом отливали и ее кудри, рассыпавшись по закованным в железо девичьим плечам. Сквозь прорезь забрала едва можно было разглядеть сияющие звезды ее глаз и черные, изогнутые дуги бровей. Звучали трубы, гремели барабаны, и длинный, тяжелый макан вертелся в ее искусных руках, как перышко. Ее конь носился по полю, словно птица, делал огромные прыжки, и мяч под ловкими ударами бесстрашной девы летел от одного края поля до другого... А помнишь ли ты, с кем она состязалась?

— С Самвелом.

— Да, с Самвелом... Когда игра кончилась, армянская царица пригласила ее к нам, в наш шатер. Она собственноручно вручила ей первую награду — золотую чеканную чашу. Дева осталась в нашем шатре, обедала с нами и во время обеда спела песню. Помнишь ты эту песню?

— Помню.

— Это была горская песня, Хумаи. Княжна из горной страны пела песню своих гор и ущелий. Ее дивный голос ласкал слух, как нежный ветерок, который бьется о скалы, бьется о вековые сосны, набирает и набирает силу и снова постепенно ослабевает и под конец слабыми, печальными всплесками затухает в глубинах ущелий... Мелодия этой волшебной песни и сейчас звучит в моих ушах! Я и сейчас словно гляжу, в сверкающие очи воодушевленной девы, в которых было столько огня, столько очарования, столько любви... Помнишь ли, Хумаи, кто была эта дева?

— Говорили — дочь князя Рштуни.

— Да, дочь князя Рштуни — счастливая дочь грозных гор и сумрачных лесов... Она привела с собою храбрецов из своей страны. Аюбо было смотреть, как просто и легко были вооружены эти дети пастушеского народа: они появились на празднестве с легкими войлочными щитами из шерсти их коз, в войлочных доспехах и шлемах из шерсти их овец, и в плетенной из толстой шерсти обуви. С ног до головы они были обряжены в шерсть и шкуры, но это простое, грубое снаряжение было крепко как сталь. Грубовато выглядели и сами горцы, но в чье сердце не закрался бы страх при виде их чудовищных луков и стрел с копье величиною! Грозны и пылки были те храбрецы, а их госпожа блистала среди зрителей, словно богиня гор...

Глаза Ормиздухт были закрыты, она как бы грезила наяву:

— Эти храбрецы с горящими глазами и львиными гривами охраняли свою княжну, как настоящие львы. Смерть в мгновение ока настигла бы любого, кто посмел бы бросить на нее дерзкий взгляд. С этого празднества она увезла с собой два бесценных приза: золотую чашу, которую вручила ей царица, и сердце, которое отдал ей Самвел.

Она умолкла и не произнесла более ни слова.

Перепуганная няня со страхом вглядывалась в бледное, порою судорожно подергивавшееся лицо Ормиздухт. Вздрагивали и ее алые, крепко сжатые губы. Она продолжала говорить, но Бог весть, с кем велся этот разговор — она была уже во власти сновидений, и голоса ее слышно не было...

Старая няня прикрыла свою питомицу и до рассвета просидела у ее ложа, не отрывая глаз от своей ненаглядной госпожи, которая металась в лихорадочном жару. И слезы медленно катились из потухших глаз и медленно скатывались по иссохшему лицу...

Была глубокая ночь, а четверо молодых людей, озабоченных судьбами Армении, все еще совещались во дворце князя Мушега. Все окна были плотно занавешены, двери заперты изнутри, а снаружи по обе их стороны стояли вооруженные телохранители.

Месроп сидел у светильника и целиком ушел в изучение разложенных перед ним бумаг. Читал, делал какие-то подсчеты, спина вчитывался, и порою проводил рукой по лицу, словно пытаясь разогнать свои сомнения. Среди бумаг лежало и письмо, которое дала Самвелу Ормиздухт.

Самвел, не останавливаясь, ходил из угла в угол, иногда подходил к Месропу и из-за его плеча молча наблюдал за работой.

Мушег нервно теребил бородку, черной бархатной каймой обрамлявшую его мужественное лицо. В гордом взоре явственно проглядывали нетерпение и глубокое волнение.