Самвэл
Шрифт:
Не только высокая должность спарапета из поколения в поколение оставалась в роду Мамиконянов. Именно из этого рода, столь славного воинской доблестью, чистотою нравов, любовью к отчизне и другими высокими добродетелями, выбирались по преимуществу наставники наследника престола и его пестуны-дядьки. Нравственный авторитет рода был столь велик, что все другие княжеские дома Армении неизменно и глубоко чтили Мамиконянов, и сам царь особо считался с ними. Именно поэтому всякий раз, когда решались судьбы Армении, ни одно начинание не мыслилось без участия в нем Мамиконянов. Самоотверженность, высокие нравственные достоинства и героизм были поистине неотделимы от этой фамилии.
При Аршаке II из Мамиконянов наибольшей известностью пользовались два брата — Васак и Ваган. Васак в детские годы царя Аршака был его наставником, а потом занял должность спарапета, Ваган исполнял должность азарапета, то есть ведал хозяйственными делами всего государства.
И вот теперь ни одного из братьев в родовом замке не осталось. 1онцы, о которых мы уже говорили, привезли из персидской столицы горькие вести об их гибели. Васак погиб, предательски казненный персидским царем Шапухом, а Вардан погиб нравственно, отрекшись от всего армянского... В замке остались лишь сыновья двух братьев. Самвел, сын Вагана, и М[ушег, сын Васака.
Была уже глубокая ночь. Во дворце, где жила семья Васака, давно погасли все огни, и только в одном покое из наглухо занавешенных окон пробивалась узкая полоска света: там еще не спали. Какой-то человек то беспокойно шагал по комнате, то ненадолго присаживался на тахту и нетерпеливо устремлял взор на двери. «Что бы это значило? — терялся он в догадках. — Самвел просит тайного свидания... Что случилось? О чем надо переговорить наедине? Плохие вести? — Будь что хорошее, не к чему было бы приходить ночью...».
Это был сын Васака Мамиконяна Мушег. Он был лет на шесть-семь старше Самвела, красив собою, крепкого и соразмерного сложения; во всех чертах его читалось мужественное достоинство воина.
Покои, в которых он находился, не отличались особой роскошью. Пол был застлан грубыми волосяными циновками, у стен стояли тахты, тоже застланные простыми грубыми коврами. Всюду можнобыло видеть оружие, и оно тоже было лишено особых украшений. Во всем бросались в глаза простота и скромность. Видно было, что обитатель этой комнаты даже в своих княжеских палатах сохраняет суровый уклад походной жизни.
11ростота его одежды соответствовала непритязательности жилища. И там и тут заметны были скорее стремление к прочности и целесообразности, нежели изысканность и тонкий вкус.
Мушег подошел к окну, отодвинул занавес и открыл одну створку. Долго стоял он неподвижно, глядя в окно. Ничего не было^видно и не было слышно, все спало под покровом глубокой ночи. Он глядел в ночной мрак, а мысли его уносились далеко-далеко, ко двору персидского царя. Там сейчас его дорогой отец, там сейчас и любимый государь. С самого отъезда от них ничего нет. В чем причина этого молчания? Ужели Ша-пух прибег к обману? Ужели все пути отрезаны?.. Он ничего
не знал, у него не было никаких сведений. И его невеселые мысли так же блуждали вслепую во мраке неизвестности, как его гневные взоры — во мраке темной ночи.
В таком расположении духа и нашел его Самвел, когда тихонько приотворил двери, подошел к двоюродному брату и, положив руку ему на плечо, заставил очнуться от тягостного раздумья. Мушег обернулся.
— Ты изрядно помучал меня ожиданием, Самвел.
— Соглядатаи княгини так и рыщут вокруг моих покоев, — в сердцах воскликнул Самвел. — Еле ускользнул...
— Значит, что-то случилось, раз твоя мать расставляет соглядатаев, — заключил Мушег, и его невеселое лицо помрачнело еще больше.
— Сядем, я все расскажу.
Двоюродные братья сели рядом. Самвел некоторое время колебался, не зная с чего и как начать, чтобы не причинить Мушегу слишком сильной боли. И начал с небольшого вступления: он-де уверен, что Мушег найдет в себе достаточно сил и душевной стойкости, чтобы сохранить хладнокровие, и они вместе подумают, как противостоять надвигающейся беде. Но Мушег нетерпеливо прервал его:
— Ради Бога, не трать лишних слов, говори прямо, что должен сказать. И можешь быть уверен — я не стану проливать слезы, словно женщина.
Самвел пересказал Мушегу известия, полученные от гонца. Рассказал, что отец Самвела и Меружан Арцруни объединились, отреклись от своей веры, перешли в персидскую и теперь идут с персидским войском и персидскими жрецами, чтобы покорить Армению. Рассказал, что царь Шапух отдал свою сестру Ормиздухт в жены Меружану и посулил ему армянский престол, если тот сумеет захватить армянских нахараров и видных служителей церкви и отправить их в Персию, а потом распространить в Армении огнепоклонство. Рассказал и о том, что Ваган Мамиконян получил должность спарапета, а царь Аршак заточен в крепости Ануш.
— А мой отец? — прервал Мушег. Самвел растерянно замолчал; потом нерешительно проговорил:
— Твой отец... тоже...
— Заточен в крепость?
— Да... он в крепости.
— С государем?
— Да... с государем.
Самвел не лгал. Но там в крепости Ануш, вместе с закованным в цепи армянским царем находился не сам спарапет, а лишь его земная оболочка, набитая сеном. До свидания с братом Самвел весь день терзался, обдумывая, как сообщить о мученической гибели Васака. Это могло оказаться слишком сильным ударим для бесконечно преданного отцу Мушега и погрузить его в пучину безутешного горя. В конце концов Самвел решил смягчить удар и сказать только, что отец Мушега — в крепости, вместе с царем.
— О лживый перс! — воскликнул Мушег, вне себя от возмущения. — Для тебя ничто святость царского слова и царской клятвы! Перстнем с вепрем припечатал ты соль — это ведь величайшая клятва твоей религии! — и послал нам, приглашая отца и его государя к себе, дабы заключить договор о мире, а сам бросил их в темницу. О бесчестный клятвопреступник!
Эти слова относились к царю Шапуху, который коварными посулами заманил армянского царя и армянского спарапета в столицу Персии.
Мушег повернулся к Самвелу:
— Правда, отец тридцать лет воевал с войсками Шапуха и всегда побеждал его. Но он воевал честно! Будь у Шапуха хоть искра благородства, он не забыл бы великодушия, которое проявил мой отец. Ведь когда Шапух был наголову разбит и с позором бежал от спарапета Армении, его армия и весь гарем оказались во власти победителя. Но мой отец велел подать его женам паланкины и с почетом препроводить ко двору Шапуха. И тот все это предал забвению... преступил клятву, обманул... О низкий! О вероломный!