Чтение онлайн

Ясмин выглядела уязвленной.

— И все же тебе следовало поделиться. Ты должна была мне рассказать.

— Речь-то не только об этом.

— А о чем?

Лейла хотела было соврать, как-то отшутиться. Но настало время сказать правду.

— Я не хотела признавать, как мечтала о материнстве, потому что тогда мой провал выглядел еще хуже.

— Это не провал, — возразила Ясмин.

— Именно он, — настаивала Лейла. — Даже в медицинских определениях: «неспособность организма ответить на курс лечения», «несостоятельность шейки матки». Я потерпела провал и не желала этого признавать.

— Но почему? Ты ведь все мне рассказывала!

— Нет, Ясмин, — Лейла горько улыбнулась, — я не рассказывала тебе кучу вещей.

— Каких же?

— Например, как я иногда смотрела на тебя и ревновала.

Ясмин раскрыла рот:

— Ревновала? К чему?

— Я постоянно старалась сделать так, чтобы у тебя всего было вдоволь, но вместе с тем молча завидовала тому, как легко тебе все достается. Иногда, если ты дерзила мне, хотелось схватить тебя, встряхнуть, дать пощечину, чтобы ты поняла, как тяжко мне живется. Хотя я, наоборот, старалась скрывать от тебя подробности. А потом ты вышла замуж и забеременела, и снова тебе все удалось так… легко.

— Но это я всю жизнь завидовала тебе! — воскликнула Ясмин. — Ты такая успешная, все смотрят только на тебя. А я лишь жалкая секретарша. Как думаешь, почему я постоянно придираюсь к твоим сервизам и мебели? Мне завидно. Я… — Ясмин бессильно махнула рукой. — Ты обязана была мне сказать, Лейла. Я понятия не имела, через что ты прошла.

Лейла сделала долгий глоток, выигрывая время, чтобы собраться с мыслями.

— Когда это случилось в первый раз, я рассказала тебе, мы поговорили и решили, что беспокоиться не о чем. Просто еще одна из миллиона неудачных беременностей. Во второй раз я смутилась. Не хотелось никому говорить, пока не решу эту проблему. К третьему разу Тоби уже поставили диагноз и ты была в таком стрессе, что я боялась тебя тревожить. А в четвертый… — Лейла умолкла.

— Тоби уже умер?

— Нет, еще до этого. — Лейле не хотелось вспоминать тот период, самое темное время их жизни: бесконечный ночной рев, лохмотья кожи Тоби, отпадающие от легчайшего прикосновения.

Ясмин разогнула пальцы, напрягла ладонь, пытаясь унять боль.

— Помнишь тот вечер, когда ты пришла меня проведать?

Лейла кивнула. Такое не забудешь: Тоби кричал наверху, и Лейла хотела пойти к нему, но Ясмин схватила ее за локоть и велела не вмешиваться. Она сидела на полу со взъерошенными сальными волосами и выпирающими ключицами и сжимала в руках мятый лист бумаги. Это было письмо из муниципального собрания с напоминанием о многочисленных жалобах соседей. Они жаловались на крик, хотя знали, какой ад происходит у них в доме.

— Помнишь, что я тебе тогда сказала? — спросила Ясмин.

— Ты сказала… — Лейле пришлось сглотнуть комок в горле. — Ты сказала, что никто не говорил тебе, что такие дети, как Тоби, тоже имеют человеческие права. Что они нуждаются в прикосновении, хотя оно их ранит.

— И?

— Ты тогда прочитала про гренландскую акулу, которая живет на дне океана. У нее в глазах обитают паразиты, и тебе казалось, будто такая же штука растет внутри тебя.

— И? — настаивала Ясмин все более твердым голосом.

— И ты сказала… — нерешительно произнесла Лейла дрожащим голосом.

— «Иногда я хочу, чтобы он наконец умер», — закончила за нее Ясмин. По щекам у нее потекли слезы, оставляя прямые темные линии от туши, будто нанесенные мастером каллиграфии. — И ты спокойно и без осуждения приняла мои слова, но ты не знала, Лейла. Ты не знала, насколько сильно я этого ждала.

Лейла протянула руку к сестре:

— Я знала.

— Нет, не знала! — закричала Ясмин, отстраняясь. — Ты восприняла мою реплику как материнское пожелание, чтобы мучения ребенка поскорее закончились, чтобы сынок обрел покой и тихо ушел во сне. — Она горько покачала головой. — Нет. Я буквально желала ему смерти, жаждала ее. Ждала, чтобы он поскорее сдох, и тогда можно покончить со всем этим. Я хотела, чтобы он просто наконец заткнулся! — За много лет ярость Ясмин никуда не исчезла, она всплыла из-под наслоений других эмоций. — Я не виню тебя за то, что ты сказала про Макса, будто хочешь его придушить. Я сотню раз такое говорила про Тоби, и вовсе не фигурально. Да, Лейла, да. И больше всего меня ранит, что я его ненавидела. Особенно в такие вечера. По-настоящему ненавидела.

Лейла покачала головой:

— Не говори так. Это не ненависть. Ты прошла через такие испытания, к которым ни одна мать, да и ни одно человеческое существо не может быть готовой. — Лейла подошла к сестре и обняла ее.

— Я заслужила это. Заслужила, чтобы у меня отняли Макса.

— Нет. — Лейла поцеловала Ясмин в макушку. — Нет. Ты замечательная мама.

— Я желала смерти собственному ребенку.

— Не бойся. Ему сейчас хорошо. У них обоих все хорошо. — Она баюкала Ясмин в объятиях. — Я тебе обещаю.

Лейла встала из-за стола и отработанным движением застегнула пуговицы на пиджаке. Этому она научилась в двадцать шесть лет, когда пожилая дама, проведя с ней собеседование, направила Лейлу к выходу и шепнула на прощание, озорно подмигнув: «Кстати, если хотите убедить важных шишек, что вы одного с ними круга, вам стоит расстегивать нижнюю пуговицу, когда садитесь, и застегивать, когда встаете». Лейла залилась краской от такого наставления. С годами она заметила, что мужчины вроде Роберта Гарднера невольно считывают подобные мелочи в поведении, которые служат маркером для посвященных. Лейла смогла настолько усыпить его бдительность, что Роберт закрыл глаза на ее невзрачный диплом политехнического института и стал судить по навыкам и результатам работы. Теперь же, в дорогом наряде и с прической от стилиста, разницы не заметит уже никто.

В коридоре Лейла надела туфли и взглянула на себя в зеркало. От осознания, что от нее больше ничего не зависит, наступило облегчение. Теперь не надо примерять маски и продумывать ложь. Ее судьба полностью зависит от присяжных.

Уилл догнал ее в коридоре. Обуздав свою ненависть к нормам, он гладко побрился и подобрал стильный пиджак. Муж сегодня выглядел на редкость притягательно. Уилл подал руку, и Лейла взялась за нее — какой удивительно простой и знакомый жест. После ужина в понедельник он попросил разрешения остаться, но Лейла отказала: ей требовалось время. Но сегодня, когда Уилл объявился у нее на пороге час назад, она почувствовала глубокую благодарность. Впрочем, ей некогда было обдумывать поступок мужа и свою реакцию. Что бы они вдвоем собой ни представляли, во что бы ни превращались, это подождет до оглашения вердикта.

Вместе они вышли на площадь Тредегар навстречу стайке фотографов и сели в машину Лейлы. Уилл занял место за рулем: он по-прежнему был вписан в страховой полис. Они держали путь в Лондонский королевский суд. Когда машина завернула за угол, Лейла позволила себе посмотреться в зеркало, вытащила помаду легкого земляничного оттенка и поправила один из уголков рта. Ей важно было сделать это до прибытия в суд.

Уилл покосился на супругу:

— Волнуешься?

Лейла кивнула.

— Все будет в порядке.

— Откуда тебе знать.

— Уверяю тебя. Таких женщин, как ты, не сажают в тюрьму.

— Таких женщин, как я, ненавидят, — ответила она с неожиданным для самой себя ядом и поспешила объясниться: — Не знаю, поняли ли присяжные, какая я. Я пыталась им показать. Но мне кажется, что я им попросту не нравлюсь. Я… — Лейла умолкла, по-прежнему боясь делиться сокровенными мыслями.

Уилл почувствовал ее сомнения, но не стал настаивать. Пускай сама решит, когда сможет ему доверять.

— Ты не знаешь, каково это, Уилл, — продолжила Лейла после паузы. — Я столько лет прожила в страхе. В страхе, что потеряю Ясмин, что ее заберут у меня. В страхе, что пройдет десяток лет, а мы с сестрой по-прежнему будем питаться объедками. В страхе, что у нее может обнаружиться то же расстройство, что и у матери. Что мне придется стоять на посту круглосуточно, день за днем. Внутри я постоянно была на взводе. В таком состоянии сложно сохранять качества, которые нравятся людям, сложно выглядеть дружелюбной, веселой и беззаботной. Я просто не умею изображать чувства, и… я видела, что не понравилась присяжным.