Чтение онлайн

И что это за ремесло такое -король?..

Ну да пустое все это. Лишь бы самого печаль не грызла. Третий день худо - кровь на снегу мерещится. Откуда тому снегу быть, когда звезды не прячутся в облаках? И кровь - с чего бы это? Тошно. Видно, пометет беда землю русскую. Покрова ждать надо - там Пресвятая Богородица подскажет, чего ждать.

Свят, свят, свят...

Все могут короли

Людовик XV на досуге обожал клеить географические карты. Милое патриархальное занятие представлялось куда более увлекательным, чем плетущиеся против него заговоры в Пале-Рояле, листовки Камилла Демулена, растраты огромных средств на Трианон, осатаневшие от непомерных налогов толпы парижан и даже сама Мария-Антуанетта. Параллели и меридианы королевской страсти сходились где-то в другой точке. А в какой именно, понять Людовик не мог.

Королю приносили из типографии свежеотпечатанные куски Франции, Англии, Австралии и прочие аккуратно нарезанные наделы воды и суши. Был соблазн соединять эти наделы по собственному усмотрению, не считаясь с параллелями и меридианами и не принимая во внимание государственные границы. Скажем, мановением перста сплавить Сахару в Ледовитый океан или воздвигнуть Монблан на месте Лондона. Однако Людовик гнал от себя лукавство. Человек добрый, бесхитростный и аккуратный, он добросовестно соединял одну часть с другой, не нарушая государственных границ и последовательности часовых поясов. Радовался порядку, возникавшему под его руками, и тому, что всякий город, река или море прикреплены к своей точке координат.

Когда грянула революция с ее несносным Конвентом, король хорошо себя показал. Надел красный колпак якобинца. Ему дали выпить. Он обрадовался. Мужественный человек. Это был не первый случай, когда Людовик XV хорошо себя показал, а уже второй. Первый акт мужества состоялся за много лет до революции в 1777 году. Вся Франция переживала за своего короля. Семь лет напрягался придворный люд, чтобы объяснить Людовику, каким именно способом и с какой целью надлежит исполнить супружеский долг по отношению к Марии-Антуанетте. Все впустую.

Королева страдала. Король искренне недоумевал. Он ли недостаточно обходителен с любимой супругой? Он ли не старается исполнить любое ее желание, любую прихоть? Он ли не... Покрывая очередную карту лаком, слегка переборщил от расстройства, и она треснула в двух местах от жара камина. Трещина проходила по 181-му градусу долготы и 73-му - широты, как раз по тому месту, где от морозов лопаются термометры и каждый выдох тут же осыпается искристым инеем на бороду, пока она не превращается в сосульку, что весьма неприятно. Опечаленный король попытался даже представить себе неминуемую катастрофу, которая из-за его небрежности разразится на далекой земле. Он полагал, что это неизбежно, ибо всякая мелкая история вроде той, что случилась с картой, непременно аукнется трагедией во времени и пространстве.

Ему толковали о другом. Объясняли и объясняли, что в постели с супругой должно быть так, как и должно быть в постели с женщиной, и королевское ложе в этом смысле ничем не отличается от крестьянской кровати. Напрасно объясняли. Людовик не желал ничего знать про постели, будучи уверенным, что все это плохо завуалированные придворные интриги, подталкивающие его к постыдным деяниям, и предлагаемые ему экзерсисы недостойны монарха. Втайне он подозревал, что наследники престола рождаются исключительно по высочайшему повелению, только не знал в точности, каким должен быть текст королевского указа, а спросить не у кого было, да и некогда. С утра до вечера сидел над картой при неверном освещении канделябра, что чревато было невпадением Волги в Каспийское море или Миссури в Миссисипи. Этого он никак не мог допустить.

Королева писала в Вену к матери несчастные письма. Семь лет надежд и отчаяния. Семь лет в положении заброшенной куклы. Но что могла поделать мать? Чем помочь? Взять Людовика-зятя за шиворот и потащить в альков к дочери? За благородное интимное дело взялся брат Марии-Антуанетты, австрийский император Иосиф. Бросил своих фавориток, примчался в Париж и предельно откровенно поговорил с дремучим «картографом». Как монарх с монархом. Тот скрепя сердце поверил. Поверив, немедленно приступил к штурму твердыни, давно ожидавшей возможности капитулировать.

Получилось не сразу. Но получилось. Позднее гордый собою король признался своей тетке: «Оказывается, это совсем недурно. Сожалею, что так долго не знал о подобном способе развлечения». Сказал - и поспешил склеивать два полушария, на которых обреталось беззащитное человечество.

Обоюдная утрата девственности после семи лет непорочной супружеской жизни стала фактом государственного значения, о чем посланники официально уведомили свои правительства. Франция ликовала. К сожалению, Людовик решил, что достигнутого на этом новом поприще вполне достаточно, и предпочел не злоупотреблять трудно обретенным мужеством. Прекрасная королева вынуждена была разрешить личную драму иными доступными ей способами и с головой окунулась в безудержный разгул Трианона.

Целомудрию парижан это не показалось пристойным, и они отправились репетировать революцию к стенам Бастилии. Получилось сразу. Потом был Тюильри. Дальнейшее известно. Миссури перестала быть притоком Миссисипи, а Волга развернула свои воды вспять. Но Людовику отрубили голову не за это. Выждав девять месяцев, казнили Марию-Антуанетту.

Кровавый мятеж черни назвали Великой французской революцией. Через несколько лет рубили головы самим революционерам.

Комментарий к несущественному

Альковные традиции дома Романовых пытался пресечь в самом зародыше Петр. Особых способов к этому не ведал, но искал их недолго. Любовника первой жены Евдокии Лопухиной - генерала Степана Глебова посадил на кол посреди специально сооруженного эшафота. Четырнадцать страшных часов на четырнадцать поколений вперед отмучился царицын фаворит, пока не испустил дух. Первопроходцу Голгофы такие муки не могли привидеться ни на тайной вечере, ни в страшном сне. Не возымело.

Второй своей жене, Екатерине Алексеевне, уличенной в подобном, Петр прислал отрубленную голову ее любовника - камергера Виллима Монса. И что? Очень скоро, не успев никому завещать престола, Петр скончался в адских болях и воплях, слышимых даже на прилегающих ко дворцу улицах.

«Счастье не так слепо, как его себе представляют», -высказалась спустя сорок лет Екатерина, когда узнала от Алексея Орлова, что с окаянным супругом Петром благополучно покончено. И кликнула Григория Орлова в опочивальню.

Игры брачного периода

Не только в светских салонах, но и в кабаках, на ярмарках, на толкучем рынке народ свободно судачил о том, что число милых дружков матушки Екатерины, кои через ее опочивальню в чины и фавор великий вышли, уже за три сотни перевалило, и конца процессу прелюбодеяния пока что не видно. Фавориты, по сути дела, правили Россией - что братья Орловы, что братья Зубовы, что иные соискатели царских милостей. Про Потемкина уже и говорить нечего.

Никто на Руси не свят, у каждого свои замыслы и промыслы, но пуще прочих любовников матушки Павел ненавидел именно что Григория Потемкина. Тот уже почил давно 52 лет от роду, а жажда мести не унималась. За что мстить светлейшему князю Таврическому? За то, что в чужой постели обретал поистине царские полномочия? Но если взглянуть на это непредвзято, легко увидеть, что к своим 52 годам Потемкин успел сделать столько, что Павлу не успеть и за сто лет царствования.

Ну что Павел? Выпустил на свободу Тадеуша Костюшко, польского смутьяна. Вернул из усть-илимской ссылки Радищева, русского смутьяна. Аракчеева из артиллерийских поручиков в генералы произвел. Гатчинские капралы-малороссы в силу вошли, бегают по улицам, исполняя высочайшее повеление - истреблять немецкие камзолы, рвать в клочья модные жилеты и круглые шляпы, стричь у прохожих бакенбарды. Оперный театр, что стоял на Царицыном лугу, снесли за одну ночь. Это военный губернатор Архаров царское приказание исполнил, хотя и знал, что театр был создан при Екатерине Великой, обожавшей искусства. Всем обывателям велено писать сообщения о притеснениях и крамолах и опускать оные в особый почтовый ящик, ключ от которого имелся только у императора. А красть и танцевать вальсы было не велено. Равно как носить шубы гвардейским офицерам.