Чтение онлайн

— Ну, знаете! — воскликнул Джейк Уоренджер, — какие могут быть методы, главное добиться цели! Не правда ли, Тэд?

— Да, в нашем деле цель оправдывает средства. Прокурор согласно кивнул. Ему нравились эти двое, эти два юриста, которые очень талантливо вели дела и почти всегда выигрывали.

Джейк Уоренджер наполнил бокал коньяком.

— Господа, если вы еще не очень устали, я расскажу одно очень пространное дело, подробности которого мне известны. Вернее, это даже не дело, а целая история со своим прологом, эпилогом и не очень веселым финалом. Вы согласны? — он посмотрел на присутствующих.

Все кивнули. Женщины внимательно смотрели на Джейка Уоренджера и настроились слушать его историю.

— Только если она не будет очень длинной, — попросил Тэд Кэпвелл.

— Да что ты, разве я когда-либо рассказывал длинные истории? Это всего лишь каких-нибудь десять минут. Ведь у нас еще целый вечер впереди!

— Да, Джейк, рассказывай.

— Так вот, господа, я начинаю, будьте внимательны. Тридцатого января пятьдесят четвертого года Эмма Цанг, вернувшись с ткацкой фабрики, нашла в конце коридора письмо с бразильским штемпелем, сообщавшее о кончине отца. Сначала она обрадовалась этому письму, но затем встревожилась, увидев незнакомый почерк. Девять или десять неразборчивых строк целиком покрывали страничку. Эмма прочла, что сеньор Майр случайно принял чрезмерную дозу веронала и скончался третьего числа сего месяца в больнице маленького городка Боже. Об этом сообщал некто Файн или Феин, живший с отцом в одном доме, наверное, не знавший, что пишет дочери умершего.

— Джейк, — остановил своего приятеля Тэд, — откуда тебе известны такие подробности?

— Подробности мне известны от женщины, которая является основным действующим лицом этой истории. Она рассказала мне все, а я сейчас, пользуясь своим талантом писателя, пересказываю эту историю вам.

— Да, писать ты умеешь! — воскликнул Тэд.

— Да, господа, Джейк Уоренджер очень хорошо пишет отчеты и обращения к присяжным, это ему удается. У него несомненный литературный талант. Так вот, раз вы все меня поддержали, то продолжу. Так вот, девушка уронила листок. Сначала почувствовала тошноту и слабость в ногах, потом, словно свою вину, нереальность происходящего, холод и страх. Потом захотела, чтобы уже наступило завтра, но тут же уверилась, что это напрасное желание, ибо смерть отца была тем единственным, что случилось на свете и что никогда не пройдет. Она подняла письмо и пошла в свою комнату. Там она спрятала его на самое дно шкафа, будто бы знала, какие события последуют дальше. Может быть, они ей уже снились или она уже стала той, которая будет потом.

Джейк Уоренджер сделал глоток коньяка.

— В сгущающейся тьме Эмма до позднего вечера оплакивала самоубийство своего отца, который в счастливую давнюю пору звался Эммануилом Цангом. Вспоминала летние дни на ферме, вспоминала, или вернее, старалась вспомнить, лицо матери, маленький домик, который у них отняли, вспоминала желтые занавески на окнах, вспоминала тюремную машину, позор, анонимные письма о воре-кассире, вспоминала… Это, впрочем, она и не забывала, как отец в ту последнюю ночь ей поклялся, что деньги забрал Левенталь — тогда управляющий, а ныне один из хозяев фабрики. Эмма очень долго хранила эту тайну и никому не открылась, даже своей лучшей подруге. Возможно, она избегала обидного недоверия, а может быть верила в то, что тайна служит связующей нитью между ней и отцом. Фабрикант Левенталь не знал, что одна из его работниц обо всем догадывается и это ничтожное обстоятельство давало Эмме ощущение власти. Она не спала всю ночь, а когда раннее утро высветило прямоугольник окна, план был готов. Она постаралась, чтобы этот день, казавшийся ей бесконечным, был похож на все остальные. На фабрике поговаривали о забастовке. Эмма высказалась, как всегда, против всяческого насилия. В шесть, после работы, пошла со своей подругой записываться в женский клуб, где был бассейн и гимнастический зал. При оформлении пришлось по буквам повторять свое имя, улыбаться пошлым шуткам, которые вызывала ее фамилия. Вместе с подругой и младшей из сестер обсуждала, в какой кинотеатр они пойдут в воскресенье вечером. Потом возник разговор о поклонниках, и молчание Эммы никому не показалось странным — в апреле ей исполнялось уже девятнадцать лет. Но мужчины вселяли в нее почти что патологический страх, не то что в тебя, Элки, — заметил Джейк Уоренджер и подмигнул своей секретарше.

Та ответила подобострастной улыбкой, оперлась на руки и с вниманием принялась слушать дальше историю своего шефа.

— В субботу нетерпение прогнало сон, не беспокойство, а нетерпение и странное чувство облегчения, что наконец, пришел этот день. Не надо больше мудрствовать и представлять себе будущее, через считанные часы она столкнется с безыскусностью фактов. Утром Эмма позвонила по телефону фабриканту и дала понять ему, что хочет что-то сообщить о забастовке и хочет прийти к нему в кабинет с наступлением тьмы. Голос ее дрожал как у настоящей доносчицы. В то утро больше ничего достопамятного не случилось: Эмма работала до двенадцати и во всех подробностях обсудила со своей подругой программу воскресных увеселений. После обеда легла отдохнуть и, закрыв глаза, мысленно повторила план намеченных действий. Подумала, что финал будет менее ужасным, чем начало, и без сомнения позволит вкусить радость победы и правого суда. Вдруг она в тревоге вскочила и бросилась к шкафу. Открыла: никто ее письма не трогал, оно так и лежало на дне чемодана. Она взяла и порвала письмо на мелкие кусочки. Передать мало-мальски реально все происшедшее того вечера — дело трудное, даже немыслимое. Все тяжкие переживания кажутся ирреальными и это, возможно, смягчает трагизм, но может быть, усугубляет его. Легко ли с достоверностью воспроизвести события, в которые почти не верит даже его участник? И как изобразить тот минутный хаос, который сегодня память Эммы не восстанавливает и отвергает? Известно, что к вечеру Эмма направилась в порт. На этой гнусной припортовой улице она, вероятно, видела себя стократно умноженной в зеркальных витринах, залитой светом для всеобщего обозрения и раздетой голодными взглядами. Но более разумно предположить, что сначала она бродила одна, никем не замеченная в равнодушной толпе. Сначала зашла в два или три бара, увидела необычные или не совсем обычные ухищрения женщин и наконец, явилась к мужчинам с Норд-Естернана. Отвернулась от одного, совсем юного, боясь, что он внушит ей нежность, и предпочла другого, ниже себя ростом и более грубого, чтобы не притупился ее девичий страх. Мужчина повел ее к какой-то двери, потом через темный подъезд, потом вверх по скрипучей лестнице, потом по маленькому залу, потом коридорчик и дверь, которая заперлась. Страшные события не подчиняются времени, ибо их мгновенное прошлое как бы дробится будущим и моменты, их останавливающие, словно бы не соблюдают последовательности. В таком времени, вне времени, в оглушающем хаосе жутких и бессвязных ощущений, подумала ли Эмма Цанг хотя бы один раз о покойном, которому приносилась жертва? Могу представить, что один раз она все же подумала и что в эту минуту едва не сорвался ее отчаянный план. Она подумала, не могла не подумать, что ее отец проделывал с матерью то же самое, что сейчас делают с ней. Подумала со страшным удивлением и тотчас же впала в спасительный транс. Мужчина, швед или финн, не говорил по-английски, он был для Эммы таким же орудием, каким была для него она. Но она служила для наслаждения, а он — для возмездия. Оставшись одна в комнатушке, Эмма не сразу открыла глаза. На столике лежали деньги, оставленные мужчиной. Эмма встала и порвала их, как недавно порвала письмо. Рвать деньги — кощунство не меньшее, чем выбрасывать хлеб. Эмма тут же раскаялась. Гордыня в такой-то день, страх заглушался телесными муками и чувством гадливости. Мучение и гадливость лишали сил, но Эмма медленно встала и принялась одеваться. В комнате угасли живые краски вечера и наступила тьма. Эмме удалось выскользнуть незамеченной, на углу она вскочила в автобус, шедший в восточный район. Села, как было задумано, на переднее сиденье, чтобы никто не видел ее лица. Кто знает, может быть, глядя на пошлую уличную суету, она утешалась мыслью, что от происшедшего с ней, мир хуже не стал. Она ехала по тусклым и унылым кварталам, смотрела в окно, мгновенно забывала виденное и вышла в одном из переулков. Ее усталость парадоксальным образом оборачивалась силой, ибо позволяла думать лишь о подробностях рискованного дела, но не о его сути и последствиях. Фабриканта окружающие считали порядочным человеком, а его немногие близкие — скрягой. Жил он в помещении над фабрикой один одинешенек. Поселившись здесь, в пригородном захолустье, он боялся воров. На фабричном дворе у него был огромный пес, а в ящике письменного стола — револьвер. Он достойно оплакал внезапно умершую в прошлом году супругу, принесшую ему немалое приданое. И деньги как и раньше, остались его истинной страстью.

Но он признался себе с сожалением, что ему легче копить их, чем зарабатывать. Он был очень религиозен и верил в свой тайный сговор с богом, который освобождал его от добрых дел в обмен на молитвы и обет. Лысый, дородный, рыжебородый мужчина в трауре и темном пенсне ждал у окна конфиденциального сообщения работницы Цанг. Он видел, как она толкнула решетчатую дверь, которую он нарочно оставил незапертой, и вошла в темный двор. Видел как она отшатнулась от огромной собаки, залаявшей на нее. Губы Эммы подрагивали, словно шептали молитву и в сотый раз уже с трудом произносили приговор, который услышит фабрикант перед смертью. Все случилось не так, как замыслила Эмма Цанг, Со вчерашнего утра ей представлялось, как она, целясь твердой рукой, принудит подлеца под дулом револьвера признаться в своей вине и совершит героический акт, который позволит суду божьему восторжествовать над судом человеческим. Не из боязни, а из-за того, что она служит орудием возмездия, ей не хотелось нести наказание, а наконец, выстрелом в грудь поставить точку в судьбе фабриканта.

ГЛАВА 5

Проклятья на идиш и английском. Обвинительная речь Эммы. Склоним головы перед настоящими адвокатами. Огромные цветы на стене. Четыре вещи, которые «делают» человека. Возле гроба миссис Джонсон. Нужно назвать сумму, вдвое большую. Хватит ли сил встретиться в спальне…

Но все случилось не так. Увидев его, Эмма поняла, что прежде всего должна отомстить ему за позор, пережитый во имя отца, а уж потом за него самого. Она не могла не убить фабриканта после своего тщательно подготовленного бесчестья. Нельзя было тратить времени на театральные фокусы. Робко присев на стул, она извинилась перед хозяином, сослалась, как и подобает доносчице, на свой долг и лояльность, назвала имена одних, упомянула других. Тут голос ее прервался, будто от страха, и фабриканту пришлось удалиться за стаканом воды. Когда же он, не слишком веря в истерические штучки, но готовый их простить, вернулся из столовой, Эмма успела вытащить из ящика тяжелый револьвер и спустила курок два раза. Грузное тело рухнуло, будто дым и звук выстрелов его подрубил, стакан с водой разбился, лицо глядело на нее с удивлением и яростью, рот поносил ее и на идиш, и по-английски. Гнусная ругань не иссякала, Эмма выстрелила в третий раз. На дворе надрывался прикованный пес. Кровь вдруг хлынула из сквернословящих губ, запачкала воротник и ковер. Эмма начала свою обвинительную речь.

«Я отомстила за отца и меня не смогут судить».

Но умолкла, ибо мистер Левенталь был уже мертв. Она так никогда и не узнала, понял ли он что-нибудь. Надсадный лай напомнил ей, что успокаиваться рано. Она разбросала подушки на диване, расстегнула рубашку на трупе, схватила забрызганное кровью пенсне и положила на картотеку. Потом бросилась к телефону и стала повторять то, что столько раз повторяла и этими, и другими словами.

«Случилось нечто невероятное: мистер Левенталь велел мне прийти и рассказать о забастовке, а сам меня изнасиловал. Я его застрелила».

Здесь Джейк Уоренджер замолчал и оглядел присутствующих: все с интересом смотрели на него.

— Случай в самом деле был невероятный, но ни у кого не вызвал и тени сомнения, ибо по сути соответствовал действительности: настоящей была дрожь в голосе Эммы, настоящей ее непорочность, настоящей — ненависть, настоящим было и насилие, которому она подвергнулась. Не отвечали действительности лишь обстоятельства, время и одно или два имени собственных. Вот так, господа, — закончил свою историю Джейк Уоренджер.

— Все было бы отлично, — усомнился в правдивости истории Тэд Кэпвелл, — но меня интересует одно обстоятельство, интересует как юриста.

Джейк Уоренджер насторожился:

— Неужели ты не веришь даже мне?

— Откуда тебе известна настоящая подоплека событий, если Эмма была оправдана?

Джейк Уоренджер самодовольно усмехнулся.

— Если ты, Тэд, хочешь поймать меня на том, что в пятьдесят четвертом году я был еще слишком мал, чтобы вести это дело, то я приготовился к подобному вопросу: она рассказала это мне перед смертью. А умерла она в прошлом году, а ее дело вел мой отец. Представляете, господа, она даже адвокату не рассказала настоящих обстоятельств дела. Может, боялась, я не знаю. Все равно адвокат это дело выиграл. Так что склоним головы перед настоящими адвокатами, такими, каким был мой отец. Так что, господа, я предлагаю тост за наших родителей и весь мой предыдущий рассказ можете считать частью этого тоста.

Все поддержали предложение и дружно подняли бокалы.

Гости разошлись далеко за полночь. Каролина долго убирала посуду, Тэд помогал ей. Мыть они решили с утра, посуда так и осталась на столе в кухне. Она высилась огромной горкой и все кушанья, такие привлекательные, когда они были нетронутыми, теперь казались расползшейся отвратительной массой.

Тэд долго мыл руки. Ему казалось, что они все еще пахнут рыбой, устрицами, а Каролина уже устраивалась спать. Наконец, и Тэд добрался до спальни. Он очень гордился этой комнатой. Она единственная во всей квартире была обставлена окончательно, поскольку все остальные комнаты Тэд и Каролина решили не обставлять как следует, ведь они надеялись вскоре перебраться в свой собственный дом. А тут в спальне была большая кровать с балдахином и наливным матрацем. Возле кровати стояли две тумбочки, а на них высились настольные скульптурные лампы. Копии Римских скульптур держали зеленые абажуры, из-под которых лился мягкий приглушенный свет. В изголовье кровати висела огромная картина восемнадцатого века — самое главное приобретение Тэда за последние несколько месяцев. Эту картину он купил на одном из аукционов в Лос-Анджелесе. На огромном полотне, которое занимало почти все пространство от спинки кровати до потолка, были изображены цветы, бывшие раз в двадцать больше натуральных. Каролине эта картина не очень нравилась: она говорила, что та пугает ее, когда она просыпается ночью и внезапно смотрит на стену. Но Тэд успокаивал ее, говорил, что закреплена она очень хорошо, только не нужно так высоко вскидывать ноги, когда предаешься любовным утехам и все будет хорошо.