Чтение онлайн

В своей статье «1830–1836 гг.» испанский сатирик писал: «Мартинес де ла Роса – это человек трибуны. Но его основной и постоянный недостаток… заключается в том, что он всегда принимал слово за действие». Эту подмену словом действия Ларра отмечает как одну из наиболее характерных особенностей буржуазного либерализма. В очерке «Слова» он заявляет, что именно дар слова прежде всего отличает человека от животного. Когда зверь испытывает голод, он ищет жертву и пожирает ее, и никакие слова его не удовлетворят. Когда же человечество испытывает жажду обновления, ему преподносят вместо дел слова. В очерке «Пока что» Ларра иронически объявляет слова «просвещение», «справедливость», «благоденствие» и т. п. хорошими: «Они хороши, потому что мягки как воск, и принимают любую форму; они-то и дают больше всего пищи для любого разговора». Но есть слова и получше этих, например слова «пока что». «Что сулит нам это «пока что», услышанное из ваших уст? – пишет Ларра. – Да ведь это – меч Александра, разрубающий любой гордиев узел, это – универсальный бальзам, исцеляющий от любых недугов…»

Итак, слово вместо дела – таков девиз либералов. А если отбросить словесную шелуху, то окажется, что провозглашенная либералами «разумная свобода» мало чем отличается от «неразумного деспотизма» Фердинанда VII. Попрежнему в стране царят бесправие и произвол.

«Один наш друг, человек весьма известный, как-то говорил, – пишет Ларра в очерке «Полиция», – что Испания всегда делилась на два класса: людей, которые арестуют, и людей, которых арестуют. Если подобное разделение признается, то нет необходимости спрашивать, хороша ли полиция».

Другим проявлением произвола Ларра объявляет строжайшую цензуру, установленную правительством. В письме своему корреспонденту Ларра замечал: «Вы, видимо, не знаете, что с тех пор, как мы обладаем разумной свободой печати, едва ли найдется какая-нибудь разумная вещь, о которой можно было бы написать что-нибудь разумное». Эту мысль писатель убедительно и остроумно раскрывает в очерках «Газета «Век» на чистом листе», «Восхваление, или пусть мне это запретят!», «О чем нельзя говорить, о том умолчите!» и др.

Сатирик подвергает критике и многие другие уродливые явления реакционной испанской действительности. От критики частных проявлений социальной несправедливости Ларра переходит к страстной защите демократических свобод, права народа на свободу, к гневному обличению всех сторон правительственной политики, диктуемой лишь страхом перед «патриотическими песнями» (так иносказательно называет Ларра растущие в массах революционные настроения).

Ларра все более освобождается от просветительских иллюзий прежних лот. Он не только приходит к убеждению, что «просить свободу у министров – все равно, что дожидаться груш с осины», но и с сочувствием встречает известия о нарастающем в народе революционном возмущении. В «Третьем письме местного либерала иноземному» Ларра, Пользуясь игрой слов, отвечает на вопрос о наличии представительного образа правления в Испании: «Все сплошь у нас чистейшее представление». И добавляет: «Чтобы вполне походить на театральное, ему недостает только быть освистанным…»

Приветствуя приближающуюся грозу, Ларра тем не менее в этот период еще колеблется в оценке революционных возможностей народа. Пассивность значительных слоев трудящихся в начале революции, приверженность многих из них к местным, провинциальным интересам, наконец уроки буржуазной революции во Франции, не принесшей пароду реальных благ, – вот где источник пессимистических настроений, которые окрашивают последние очерки этого периода, в особенности очерк «Человек – воздушный шар», посвященный дутым карьерам буржуазных политиканов. Видимо, этими настроениями было продиктовано решение Ларры предпринять путешествие по «цивилизованным» странам Европы, где народы, как наивно полагал Ларра, пользуются всеми благами жизни. И, подготовив к изданию первый том своих публицистических произведений, Ларра в конце марта 1835 года покидает родину.

Ларра прожил за границей, в Англии, Бельгии и главным образом во Франции, около 9 месяцев. Он встретился там со многими известными писателями и упорно трудился. Так, например, в Париже по предложению Шарля Нодье он написал на французском языке текст к гравюрам роскошного издания «Живописное путешествие в Испанию, Португалию и на африканское побережье» (изд. в 1838 году). Но важнее всего то, что он познакомился с общественной жизнью Англии и Франции, и открывшаяся его глазам «ужасная действительность» (таковы его собственные слова) рассеяла многие его иллюзии относительно буржуазного прогресса. Недаром в очерке «Почти», написанном в Париже и опубликованном в журнале «Испанское обозрение» в августе 1835 года, он весьма сурово оценил и Францию, где в 1830 году народ оказался способным лишь на «почти-революцию», и Англию, где «почти-олигархическое» правительство «имеет наглость называть себя либеральным».

Находясь за пределами родины, Ларра попрежнему внимательно следит за событиями, там происходящими. «Я думаю о своей Испании больше, чем когда-либо», – писал он из Парижа своему издателю. Между тем в Испании нарастала новая волна революционного возмущения. Мария-Кристина вынуждена была дать отставку представителю «умеренных» графу Торено, поставив во главе правительства «прогрессиста» (так в это время стали называть себя «неистовые») банкира Мендисабаля. Новый глава совета министров провел в жизнь ряд реформ, но хотя они и были более существенными, чем те, на которые осмелился в свое время Мартинес де ла Роса, все же и они но решали проблем, вставших перед буржуазной революцией в Испании. Зато эти реформы внесли раскол в среду самих «прогрессистов», чем королева не замедлила воспользоваться. Считая, что с революцией покончено и надобность в Мендисабале отпала, Мария-Кристина в мае 1836 года вернула к власти «умеренных» во главе с Истурисом.

На новых выборах в кортесы Ларра выдвинул свою кандидатуру от города Авилы. 1 августа большинством голосов он был избран в Палату представителей. Однако стать парламентским деятелем Ларре не было суждено. Недовольство масс политикой правительства Истуриса нашло свое выражение в восстании солдат, охранявших королевскую резиденцию Ла Гранха (Сан Ильдефонсо), где в это время находилась Мария-Кристина. 12 августа восставшие с пением «Гимна Риого» двинулись ко дворцу и потребовали восстановления Конституции 1812 года. Регентша была вынуждена удовлетворить их требования и, назначив новые выборы на 24 октября, поставить во главе правительства «прогрессиста» Калатраву. Однако «царствование сеньора Калатравы», как иронически охарактеризовал этот период Ларра, не принесло существенных перемен в положении страны.

Наблюдавший в течение нескольких лет эту министерскую чехарду, Ларра не мог но прийти к выводу о бессмысленности надежд на перемены сверху. «Требовать от королей и их министров, чтобы они сами себя свергли в угоду новым принципам, – значит совершенно не понимать природы вещей… Свободу не дают, ее берут», – пишет он в одной из своих статей.

Писатель переходит на позиции революционного демократизма. Если в первых статьях, написанных по приезде на родину («Возвращение Фигаро», «Доброй ночи», «Да поможет нам бог»), Ларра еще обращает острие своей сатиры против отдельных, частных проявлений антиреволюционной политики правящей верхушки, то в большинстве последующих статей последнего периода своей жизни он отвергает ужо всю политическую систему, сложившуюся в Испании в целом, и затрагивает коренные проблемы общественной жизни. Соответственно меняется и тон статей и авторская манера. Теперь все чаще сатирик уступает место политическому мыслителю, который, отказавшись от намеков и иносказаний, переходит к прямому, гневному обличению существующего строя и страстному, патетическому утверждению своих идеалов.

Центральной проблемой публицистики Ларры становится вопрос о революционном преобразовании общества. Писатель рисует мрачные картины нищеты и бедственного положения трудового народа (очерк «Способы жизни, не дающие средств к жизни»), судебного произвола и беззакония. Уже в раннем очерке «Вор» (1833) Ларра писал: «Мир это не что иное, как великан ассоциация воров: воров благопристойных и воров вульгарных, – только в этом есть между ними различие. Ты голоден? Ты украл у кого-нибудь хоть одну песету? Ты с позором умрешь на виселице… Ну, а если ты воруешь миллионы у целого народа, не подвергаясь никакому риску? Ты будешь жить в богатстве и в почете». Аналогичные мотивы определяют замечательный по силе социального протеста очерк «Вымогатели», оставшееся незавершенным «Письмо английскому путешественнику» и др.

Единственный выход Ларра отныне видит в революции. Подлинным гимном в ее честь стала его большая статья «1830–1836 годы». Главное в статье – мысль о необходимости революционного изменения действительности и о решающей роли демократических масс в этом процессе. Как пишет Ларра, «не будучи вотчиной одного человека, революция является вотчиной всех: ее невозможно убить в одном человеке… Тысячи безвестных солдат существуют задолго до появления генерала, который их возглавит». Обосновывая право народа на восстание против существующего строя, Ларра исходит из теории «естественного права» каждого индивида на самозащиту. Он не в силах понять подлинную классовую структуру общества и переносит на общество закономерности природы. Это нередко приводит его к серьезнейшим заблуждениям. Однако близость к демократическим массам позволила ему решительно, без обиняков, высказаться в пользу революции. «Победоносное восстание (народа) столь же естественно, как извержение вулкана», – пишет Ларра в очерке «Да поможет нам бог».