Чтение онлайн

В заключение представим себе на минутку: то, что мы намерены сделать в тридцать четвертом году (ибо я думаю, что мы что-нибудь да сделаем все же!), мы бы сделали сразу в девятом году, или в четырнадцатом, или в двадцатом. Что нам оставалось бы делать в тридцать четвертом? Благоденствовать? Веселое занятие! Так и жили бы мы и состарились со своим счастьем, которое по-настоящему только сейчас начинает нам улыбаться. Словом, время и дела оставили бы на нас свои следы вместо того, чтобы мы оставляли свои следы на времени и делах, и мы бы не находились, как сейчас, у самых истоков счастья. Ужасная перспектива! Нет, мы более благоразумны и потому всегда оставляем себе нечто, что предстоит сделать, нечто неясное, что прояснится в будущем! О счастливый день, когда ничего не надо будет делать, ничего не надо будет прояснять!

Великую истину высказал тот, кто первым произнес эту столь избитую теперь пословицу. Если некоторые пословицы стареют и дряхлеют, то эта, наоборот, с каждым днем обретает все новую силу. Я, со своей стороны, сознаюсь, что если бы имел несчастье родиться язычником, эта поговорка явилась бы одной из причин, которые не позволили бы мне признать существование множества богов; потому что меня, человека строптивого и независимого, страшила бы мысль, что я стану предполагать, а тысячи богов будут располагать моими предположениями. Однако, к несчастью, журналист – это только человек, и, что еще хуже, человек хрупкий и слабый. Нельзя отрицать, что журналист – существо, отлично воспитанное, если судить по тому, что у него нет собственной воли. Но помимо хорошего воспитания, он также должен соединять в себе свойства чуть ли не всех живых существ: чтобы быть крепким и выносливым, ему нужно иметь нрав осла и его уверенную поступь, дабы не упасть, бредя по узкой тропке, нередко изрытой и ненадежной; и ему следует прижимать уши, подобно ослу, когда над ним свистит палка. Он должен, как верблюд, по целым неделям уметь обходиться без пищи и шествовать по пустыне, гордо вскинув голову. Ему необходима быстрота лани на случай опасности, то есть на тот день, когда бог, на беду его, расположит так, как он совсем не предполагал. Ему следует иметь собачий нюх, чтобы во-время почуять дичь и облаять нищего; а также ему следует знать, на кого бросаться и кто, по воле божьей, попадет ему на зуб. Ему нужен острый глаз рыси, чтобы прочитать на лице того, кто может им располагать, все, что ему самому следует предполагать; слух дикого кабана, чтобы еще издалека различать звуки мятежа. Он должен, как крот, прикидываться мертвым, пока не пронесется буря, и двигаться вперед как черепаха, такими мелкими и медленными шажками, чтобы никто этого не заметил, ибо ничто так не пугает, как журналист, идущий вперед. Он должен пятиться как рак, если зайдет слишком далеко, а порой уползать в кусты, как змея; менять кожу, подобно ящерице, когда следует и где следует. Он должен быть упрямым, как вол, и мило непоследовательным, как женщина. Он должен быть, как олень, постоянно начеку и ждать, как пиявка, что его разрежет ножницами тот, кому он спас жизнь. Он должен, как музыкант, разбираться в футах, то есть в смене бегущих друг за другом голосов, и не петь басом партию, написанную для контрабаса. Наконец, он должен уметь в ответ на вопросы строить умильные гримасы, подобно обезьяне. Это – из области животного мира.

Что же касается растительного, то журналиста, как и растение, может погубить ураган, как бы ни были хороши плоды, которые они приносили. Он должен гнуться под ветром как тростник, но, в отличие от тростника, ему не полагается при этом шептать и роптать; расти на болоте, как камыш и шпажник; должен покорно переносить подрезку, как и когда бог располагает, и принимать ту форму, которую придает ему садовник; должен впиваться, как терновник и ежевика, в ноги беспомощных путников и стлаться под ноги сильных; в пасмурные дни он должен закрывать свои лепестки, как цветок шафрана, чтобы никто не мог добраться до пестика; должен приобретать тот цвет, который ему несут лучи солнца; должен уметь, как орешник, отбрасывать, а иногда и набрасывать тень; должен, как подсолнечник, поворачиваться лицом к самому щедрому из светил, иначе ему конец; он подобен пальмам, которые гибнут все, стоит погибнуть одной; он должен быть годным на топливо, наподобие сосновой шишки. Он должен пахнуть как роза для высших и как лаванда для низших и должен убивать, ласково обвиваясь, как плющ.

Если обратиться к мертвой природе, то журналист похож на камень тем, что нет такого каменотеса, который бы не нанес ему удара и не отбил бы от него осколка. Он должен отливать всеми цветами, как яшма, чтобы оказаться всем по вкусу; должен быть холодным, как мрамор, под ногой сановника; должен быть податливым, как золото, и помнить, что основное его свойство – быть бессребренником; должен передвигаться на свинцовых ногах; должен быть стойким, как бронза, чтобы увековечить даже глупость вельможи; должен уметь спаять все воедино, подобно олову; должен иметь больше жил, чем рудник, и больше ценных качеств, чем горячий источник. И после таких трудов и достижений он должен в конце концов разбиться вдребезги, как сталь, ударившись о твердое препятствие.

Одним словом, журналист это существо трудно вообразимое, а главное – он никогда не должен рассчитывать на завтрашний день; счастлив тот, кто может рассчитывать на вчерашний! Поэтому он никогда не должен говорить как «Вселенная»: [242] «Эта газета выходит ежедневно, кроме понедельника», а, наоборот: «Об этой газете можно сказать наверняка только то, что она не выходит по понедельникам».

Потому что человек предполагает, а бог располагает.

Не знаю, кто сказал, что человек по природе зол. Несомненно, это чьи-то плутни! Мы так никогда не думали. Что бы там ни говорили, а человек не столько зол, сколько несчастен. Он немного горяч, немного взбалмошен, это верно. Но в остальном, если принадлежность животного к тому или иному виду определяется по внешним признакам и если на основании этих признаков можно сделать положительные выводы, то я хотел бы, чтобы Аристотель и Плиний, Бюффон и Вальмон де Бомар [244] ответили мне, к какому виду относится животное, обладающее способностью говорить и слушать. В этом-то несомненно и заключаются доводы в пользу превосходства человека над животным, – скажет мне естествоиспытатель. В этом-то несомненно причины его несовершенства, – таково мое мнение, ибо я больше похожу на естественного человека, чем на естествоиспытателя.

Представьте себе льва, терзаемого голодом (единственный признак, по которому человек может выдержать сравнение со львом), покажите ему барашка, и вы увидите, что хищник ринется на невинную добычу с такой ловкостью и уверенностью, каких потребует удовлетворение его насущной потребности. Вместе с тем покажите ему газетную статью, превосходно написанную и отредактированную, произнесите перед ним речь о счастье, порядке, благосостоянии, но остерегайтесь приближаться к нему. Может быть, он совсем и не поймет этого, однако когти его докажут вам, что единственное счастье для него состоит в том, чтобы полакомиться вами. Тигр не может не растерзать лань, но лань, разумеется, не рассчитывает услышать от него доводы в обоснование этого. В лишенных разума животных все разумно и положительно. Самка не обманет самца, и, наоборот, самец никогда не обманет самку. Они не умеют говорить и именно поэтому понимают друг друга; сильный не обманет слабого по той же причине: едва завидев сильного, слабый бежит, – таков закон, единственно возможный закон.

Наделите зверей даром слова: во-первых, им потребуется академия, которая присвоит себе право указывать, что то или иное слово должно означать не то, что им желательно, а нечто совсем иное. Им потребуются ученые, которые всю свою долгую жизнь посвятят разговорам о том, как следует говорить. Им понадобятся писатели, которые испишут кипы бумаги, называемые книгами, для того, чтобы высказать свои мнения остальным, кому, на их взгляд, эти мнения важны. Лев, как самый сильный, взберется на дерево и будет убеждать более слабых зверей, что они созданы не для того, чтобы бродить, где вздумается, и жить в свое удовольствие, а чтобы подчиняться ему. И не то плохо, что лев будет это говорить, а то, что звери ему поверят. Они смогут дать вещам имена и, назвав одно воровством,другое ложью,а третье убийством,не только не добьются устранения преступлений, а, наоборот, наполнят преступниками леса. Они породят тщеславие и себялюбие. Благородный зверь, спокойно спавший все двадцать четыре часа в сутки, будет бодрствовать, терзаясь призрачным сознанием своей исключительности; и ближнего, которого он раньше убивал только для того, чтобы съесть, убьет за белую или красную ленту. [245] Наконец, если вы наделите их даром речи, они начнут лгать: самка – из любви к другому, сильный слабому – из властолюбия, равный равному – из соперничества, бедный богатому – из страха и зависти. Они пожелают во что бы то ни стало получить правительство и придут, быть может, к согласию относительно того, какое именно правительство им необходимо. О боже! Одни готовы будут положить свою голову на плаху за то, чтобы ими правил кто-нибудь один, – стремление, которого я никогда не мог понять. Другие сами захотят приказывать этому владыке, что мне не кажется большой победой. Здесь все захотят править, и это я отлично понимаю. Там появятся благородные животные знатного происхождения, это значит… вернее сказать, я не знаю, что это значит. Так вот, появятся животные знатного происхождения, которые будут повелевать животными низкого происхождения. Где-то еще совсем не будет сословных различий… Какое столпотворение! Какой лабиринт! Лабиринт, который доказывает, что в мире существует истина – явление положительное, единственно справедливое и хорошее; все его признают и все с ним соглашаются; отсюда и проистекает единогласие.

В довершение всего, животные, лишенные разума и дара слова, не нуждаются в ораторе, который поучал бы их, как стать счастливыми; они не способны ни обманывать, ни быть обманутыми, ни убеждать других, ни быть убежденными.

У человека все наоборот. Человек говорит и слушает, человек верит не только тому, чему желает верить, а всему на свете. Какое удивительное свойство! Мужчина верит женщине, верит общественному мнению, верит в счастье… Чему только не верит человек! Он верит даже в истину. Скажите ему, что он талантлив. «Конечно!» – скажет он про себя. Скажите ему, что он первый во вселенной. «Не сомневаюсь», – подтвердит он. Скажите ему, что любите его. «Спасибо», – ответит он чистосердечно. Хотите повести его на смерть? Подмените слово и скажите: «Я веду тебя к славе», – пойдет. Хотите ему приказывать? Скажите ему просто: «Я должен тебе приказывать». – «Несомненно», – ответит он.

В этом заключается все искусство управлять людьми. И после этого еще утверждают, что человек зол! Какая стая волков удовлетворится манифестом? Они потребуют мяса, а не слов. Попробуйте скажите им: «Голод, о волки, кончился! Чудовище задушено навсегда…» – «Ложь! – закричат волки. – В овчарню, в овчарню! Голод утоляют только бараниной…» А вот газета заявляет людям: «Гидра разногласий, о граждане, издыхает, поверженная твердой рукой. Порядок отныне и вовеки будет фундаментом общественного здания. Уже встает заря справедливости (над бог весть каким горизонтом). Радуга мира (что отнюдь не означает мира) светит после бури (которая еще не кончилась). Отныне законность (квадратура круга) явится основанием общественного блага…» и т. д. и т. д. Вы сказали: «Гидра разногласий, справедливость, общественное благо, горизонт, радуга, законность»?Посмотрите, народы тотчас же начинают рукоплескать, сочинять оды, воздвигать арки, устанавливать мемориальные доски. Изумительное свойство слова! Как легко достижимо счастье! С помощью краткого словаря современных слов вы можете располагать своим временем, как вам заблагорассудится. Повторяйте лишь иногда слово «завтра»,и каждый день подбрасывая людям по словцу, как Эней бросал лепешки псу Церберу, [246] вы можете спокойно почивать на лаврах.

Такова история всех народов, такова история человека… – всё слова, шумиха, неразбериха. Ничего положительного. Как счастливы те, кто не говорит, ибо они понимают друг друга!

Есть одна область, которая не предусмотрена цензурным уставом газет и о которой дозволено писать, если к тому есть, разумеется, охота. В уставе нет ни единого параграфа, который запрещал бы говорить о «Нуманции». Правда, о других вещах говорить не разрешается, но обо всем сразу все равно ведь не скажешь! Сегодня, и это самое важное, никто не может помешать нам разговаривать о «Нуманции» в ожидании того времени, когда будет дозволено потолковать и о другом. Тем лучше нам удастся обсудить все обстоятельства дела. Конечно, при этом надо иметь в виду, что не допускаются «вымарки, под угрозой штрафа в две тысячи реалов».Чистота прежде всего: газета должна быть строгой и требовательной, без пятнышка, как паспорт или карлист. Газетная статья должна получаться удачной с первого же раза: ведь в конце концов она не какой-нибудь «Милицейский устав»! [248] Надо иметь также в виду, что нельзя оставлять «никаких пробелов»,под угрозой того же штрафа в две тысячи реалов. Нет, вы подумайте только – дать публике читать газеты с пробелами! Да мало ли что можно вычитать на чистой бумаге!.. Кроме того, следует иметь в виду, что для того, чтобы печататься, надо пользоваться избирательными правами,ибо, в конечном счете, какой может быть талант у человека, который не сумел сколотить себе приличную ренту в шесть тысяч реалов! [249]