Чтение онлайн

Потрясающим успехом пользуется запрещение отправлять свои обязанности членам Палаты знати и депутатам: это действительно ужасно! Пройдет немного времени, и с этими запретами случится то же, что произошло прошлой зимой с красной бахромой на плащах, когда нельзя было встретить ни одного цирюльника без подобного плаща. Точно так же скоро не будет ни одного члена Палаты, который не ограничили бы в правах. Следует надеяться, однако, что эта безвкусная и совершенно несвойственная нашему отечеству мода будет искоренена, как искоренили у нас слишком большое декольте у женщин. Между этой модой и женским декольте имеется действительно много общего: они обнажают то, что всегда должно быть прикрыто. Начинают входить в моду статьи оппозиционного туалета: утверждают, что они всем к лицу. Некоторые, однако, полагают, что они уродуют Палату так же, как дам уродуют лобные повязки с драгоценным камнем, предательскигубящие их красоту. В данном случае речь идет о фасоне в стиле «закрытого заседания». Удивительнее всего, что эти изделия, повидимому, фабрикуются в самой палате, – не потому, чтобы эта фабрика была из лучших, а просто потому, что там имеются и необходимое сырье и рабочие руки. Но эта мода нам не по душе: ей недостает скромности и достоинства, – ну, так, скажем, как короткой юбке.

Статьи министерского туалета, которые некоторые незадачливые щеголи пытаются ввести в моду, не пользуются успехом. Они подобны высоким прическам, которые служат только для того, чтобы можно было увидеть издали приближающегося к нам обладателя такой прически и чтобы прекомично возвысить его. Есть, впрочем, готовый набор этих статеек к услугам всех искателей должностей: обратитесь в улей-фабрику «Пчела», издаваемую дон Томасом Хорданом. Хотя это и самая последняя мода, продаются эти статейки очень дешево; несомненно потому, что люди с хорошим вкусом к ним не прибегают. Эта мода так же противна нашему национальному характеру, как и дамские шляпы. Чем больше их украшают, тем труднее с ними мириться, я хочу сказать – мириться терпеливо. Эти две последние моды, в особенности сильно утрированные, а это нередко случается, вряд ли нам подходят. Министерские статейки нам не к лицу, а оппозиционные могут и совсем его обезобразить. Все хорошо, если только соблюдать меру.

Продолжают пользоваться успехом короткие заседания, совсем коротенькие. Они напоминают костюмы наших щеголих: и в том и в другом случае все самое заманчивое остается открытым.

В отношении обуви можем сказать только, что модными считаются башмаки, подошвы которых залиты свинцом. Что касается талии, то в большой моде сейчас очень затягиваться, настолько туго, что едва можно дышать. [266] Сейчас по крайней мере эта мода очень широко распространена, но она может быстро исчезнуть, если только мы раньше не задохнемся. Что до мебели, то каждый день появляется какая-нибудь новенькая; но обычно мы довольствуемся и старой. Что касается сервировки, то ведь известно, что мы в Испании на этот счет не сильны; тем более что недостает главного, а именно, что поесть.

А по части цветов, то тут мало что изменилось; основные цвета попрежнему белый и черный. Только белый заметно поблекнул, а черный, наоборот, все больше как-то выделяется. Но наиболее распространенными, особенно у людей, имеющих вес в обществе, становятся переливчатые тона, смесь белого с черным, какие-то сероватые или матовые оттенки, такие, что их по-настоящему и цветом-то не назовешь. Надо, конечно, надеяться, что в скором времени волей-неволей будут вынуждены допустить цвета более яркие и отчетливые, чистые и без всякой примеси. Пока же между ними происходит такое смешение, что некоторые слишком нервные люди при одной мысли о том, что им предстоит этим заняться, строчат донесения, утрачивают покой, заболевают и ложатся в постель.

Говорят, что великие политические потрясения ни к чему не приводят. Это ложь! Дикая ложь! Именно из столкновения тел и мнений рождается истина. Так, из двухдневных дебатов, например, родился весьма новый и ясный принцип. Может быть, вам неизвестно, что было открыто у нас в Испании, здесь в Мадриде, нынче, совсем недавно, не далее как два дня тому назад? Было открыто, установлено и определено, что закон охраняет и гарантирует личную свободу. [268] Эта истина хранилась в тайне от всех, не была никому известна, никто не подозревал о ней. Понадобились бурные события в Ла Гранхе, падение трех кабинетов, амнистия, возвращение на родину эмигрантов, мятеж наследного принца, последовавшего дурному совету, [269] четырехсторонний союз, война в Бискайе, принесение взаимных клятв и торжественных заверений, издание Статута, появление основных законов, возрожденных в обличий членов Палаты знати, национальное представительство, двухпалатная система, проведение двух дискуссий, перемещение в министерских должностях, голосование с ничейным результатом при одном воздержавшемся, хотя и воздерживаться-то было ни к чему, – все это понадобилось только для того, чтобы извлечь со дна политического ковчега великую истину: закон охраняет и гарантирует личную свободу.Теперь мы, слава богу, знаем это. Girolamo, [270] lo sappiamo, [271] – скажут нам. Sappete!!! [272] Раньше мы никогда этого не знали, мы узнали об этом только теперь и уж больше никогда не забудем.

Разве можно теперь лишить нас этого преимущества! Коперника в какой-то момент осенила мысль о том, что земля вращается вокруг солнца; в какой-то момент Гассенди [273] понял, что тела обладают свойством тяготения; валявшееся стеклышко открыло Ньютону свойства призмы; проводя наблюдения над тычинками и плодниками, Линней [274] вдруг обнаружил различие полов у растений. Но понадобились долгие века угнетения и реорганизация министерства, чтобы обнаружить ту великую истину, что закон может что-то охранять и что-то гарантировать. Разница между естественнонаучными истинами и политическими состоит в том, что первые берутся, так сказать, голыми руками, вторые – целыми столетиями скрываются за министерской чехардой. Стоит только открыть дискуссию, обсудить тот или иной параграф, провести реорганизацию министерства – et voil`a la v'erit'e. [275] Она так и бьет мощной струей, обдавая всех стоящих вокруг. Уф!

Итак, закон охраняет и гарантирует личную свободу.С того момента как это положение принято и одобрено, никто не может не считаться с ним. Какой же разбойник отважится теперь снова грабить, какой убийца снова решится пойти на преступление? Разве мятежники осмелятся теперь поднять голову и, наконец, разве карлисты не вынуждены будут отказаться от своей прежней деятельности?

Итак, дискуссии поистине необходимы. В этом весь секрет. Раз закон охраняет,значит, закон – вовсе не такая плохая вещь, как это обычно полагают, У нас теперь есть закон – это ли не открытие истины! Слава революции, слава бурным многодневным дискуссиям, слава мероприятиям по реорганизации министерств и, наконец, слава, вечная слава открытию великой истины.

Какое мне дело до того, что Локк [277] так изощряется в остроумии, пытаясь доказать отсутствие врожденных идей у человека, или что, согласно девизу его школы, «Nihil est in intellectu, quod prius non fuerit in sensu»? [278] Никакого! Может быть, Локк был просто фантазером, в таком случае – не он первый, не он последний. Все же что-то с Локком было неладно. Да будет известно читателю, что он всегда был запрещенным автором в нашем отечестве! И не говорите мне, что на него косились как на революционера; между нами говоря, Локк ведь никогда не был эмигрантом, он непричастен к Конституции двенадцатого года, не занимал никаких постов в двадцатом, не был журналистом, не служил в городской милиции, Зa либерализм его тоже не преследовали, потому что в его времена в Испании еще и не знали, что такое министры-либералы. Однако, хотя свои слова об идеях Локк и не предназначал для Испании, что было весьма благоразумно, и хотя его нисколько не тревожило то, что отцы-цензоры из ордена Милости и монастыря Победы [279] приговорили к сожжению его опасные силлогизмы, – досталось ему поделом.

Хотел бы я увидеть господина Локка в Мадриде в наши дни и посмотреть, продолжал бы он утверждать, что человек, родившийся слепым и глухим, не может иметь никаких идей, связанных с зрением и слухом. Доказано, что если человек к известному возрасту плохо видит и слышит, то он никогда ничего не видел и уж не увидит. Однако же я знаю в Мадриде людей известного возраста, да не одного или двух, а по крайней мере пятерых, которые так– же хорошо видят и слышат, как я летаю. Но попробуйте-ка заговорить с ними об идеях; у них не только есть идеи, но еще и такие, что лучше бы их не было! В том, что это врожденные идеи, я сомневаюсь в той же мере, в какой мне известно, что никогда мне не быть министерским клевретом. Если эти идеи и не рождаются вместе с человеком, то они рождаются с получением должности. Все к тому же отлично знают, что человека делает человеком только служба.

Может быть, в том, что я говорю, не все ясно, и это потому, что знаменитейшие философы, разные Кондильяки и Дестюты де Траси [280] говорят только о человеке, об этом избранном творении природы, а я буду говорить о министерском клеврете, этом избранном творении правящей породы. Исследовать, чем отличается министерский клеврет от человека, – это дело, требующее основательного разбора, тем более что я, очевидно, первый журналист, занявшийся этой породой, которая еще не зарегистрирована ни в одном труде по зоологии. Древним, вероятно, это существо не было известно, и поэтому ни один из авторов не упоминает его среди чудес древнего мира; его не отыскали при раскопках Геркуланума, [281] и Колумб не встретил ни одного подобного экземпляра среди открытых им индейцев. А из современных авторов – Бюффон не упоминает его среди разумных существ, и Вальмон де Бомар не обнаружил его, не относят его к миру растений Жюссье, Турнфор и де Кандоль, не упоминает Кювье среди ископаемых, и у барона фон Гумбольдта в описаниях его дальних странствий мы не находим ни единой строчки, [282] которая свидетельствовала бы о его существовании. Однако сказать, что он не существует, значило бы отрицать истину, а видит бог, я скорее решусь порицать и истину и министерскую карьеру, чем отрицать их, тем более что в мире несомненно имеется немало очень отрицательных чиновников.

Министерский клеврет, возможно, вовсе даже не человек, но он очень на него похож, в особенности внешне: тот же вид, та же осанка. Безусловно, это не растение, потому что его не выращивают и не собирают; скорее он мог бы принадлежать к царству минералов, во-первых, потому, что министерская карьера – своего рода золотая жила, а во-вторых, потому, что министерский клеврет создается и растет путем напластования.

То, чем являются в царстве минералов перекрывающие друг друга пласты, тем служат здесь следующие друг за другом чины. Минерал откладывается по слоям, министерский клеврет складывается по чинам; но все же, строго говоря, он не относится и к этому царству. Что же касается животного мира, мы слишком вежливы, чтобы поместить его туда. Министерский клеврет ближе всего к художественному изделию, чем к чему-либо другому.