Чтение онлайн

О государственной жизни:здесь много места мы уделим statu quo [347] и Королевскому статуту; и на этом застрянем; даже пальцем не пошевельнем иной раз.

О флоте.Это сложнее всего. С какой стати «Фигаро» одному говорить об этом? Мне вовсе не нравится тонуть на мелком месте.

О суде и милосердии.Не однажды я уже заявлял, что не являюсь сторонником правительства: посему буду лишь строго судить. Ах, если бы мне позволили также быть и милосердным!

О литературе.Будем публиковать разбор хороших книг по мере их появления; следовательно, отдел будет тощим.

Об испанском театре.Не будем ничего говорить, пока не появится что-нибудь достойное упоминания. К счастью, этого придется ждать долго.

Об актерах.В этом случае по чести будем злыми: говоря об актерах, будем сами актерами.

О музыке.Поищем литератора, который смыслит в музыке; или музыканта, который смыслит что-нибудь в литературе. Тем временем «Фигаро» будет выходить из положения, подобно тому как до сих пор выходили из положения другие газеты. К счастью, мы будем грабить многоопытную публику; она ни в чем нам не уступает.

О модах.В этом отделе будем говорить о налогах, интригах, милостях… Одним словом, обо всем, что следует всегда `a la derni`ere… [348]

О нравах:само собой разумеется, о плохих – уж что есть, то есть: будем писать о тех, кто живет за счет народа «Под этим заголовком «Фигаро» будет говорить о терпении, о мраке, о дурных намерениях, об отставании, о лени, об апатии, об эгоизме. Одним словом, о наших нравах».

Объявления.Стремясь сделать эту часть газеты возможно более краткой, будем давать объявления только о хороших спектаклях, нормальных книгах, реформах, достижениях, открытиях. О потерях и тем более обо всем, что у нас продается, не будет ни слова: иначе нам пришлось бы говорить без конца.

Такова газета Фигаро. Замысел ее уже ясен. Это, однако, еще не все. Надо попросить лицензию. А чтобы просить лицензию, надо либо представить залоговую сумму (но если бы я ее имел, я не стал бы заставлять себя писать глупости для развлечения других людей), либо «служить на жалованье»(но если бы у меня была служба, и начальник, и приемные часы, и служебный распорядок, и исходящие, и отставка в перспективе, – у меня не было бы настроения писать в газеты), либо «быть профессором»(но если бы я был профессором, я бы что-нибудь да знал и, значит, не годился бы в журналисты…).

Очевидно, я не подхожу для получения лицензии. Пусть другой отдувается – подставное лицо. Все пойдет как надо: жалованье подставному лицу, поручительство за поручительством, налог, взнос и, наконец, лицензия. Я теперь таким образом получил право на «Фигаро», – не права, столь пугающие нас, не то призрачное право, которое будто бы должно нас вернуть к деспотизму; не те права, которые притаились, подстерегая момент, министра и… Нет, это только право печатать газету.

Теперь дело только за типографией. Бегу в одну…

– О, у нас невозможно: нет шрифтов!

Отправляюсь в другую:

– У нас, скажу вам откровенно, нет печатных машин.

Спешу в третью:

– Мы не хотим заниматься газетами: ведь пришлось бы работать ночью. А бог сотворил ночь для сна.

– Да, ночь, но не издателя! – отвечаю я вне себя от ярости.

– Чего вы добиваетесь? К тому же на этой работе не заработаешь: так как в Испании мало наборщиков, то они требуют к себе внимания и знают себе цену. Публика не желает дорого платить, а рабочие не хотят по дешевке трудиться.

– Так что печатать газету невозможно?

– Почти что так, сударь. А если вам ее и напечатают, то это будет дорого и плохо. Одни буквы заменят другими.

– Черт возьми, но это значит – напечатать газету не мою, а наборщика!

– Что же, сударь, бывает и так. Составив план и подобрав материалы для газеты, вы вдруг обнаруживаете, что у вас нет наборщиков. А если вы однажды рассердитесь на опечатки, наборщики вас покинут; впрочем, это же они сделают, если вы промолчите.

Возможно ли это? Значит, «Фигаро» не выйдет? О нет, выйдет, во что бы то ни стало выйдет! Преодолеем все затруднения… Ах, да, я совсем забыл: бумага. Спешу на одну фабрику, на другую, на третью… Эта бумага – не но формату, та – дорога, третья – темновата, четвертая – слишком клейкая…

– Видите ли, сударь, такой, какой вы хотите, нет, – отвечают мне наконец. – Ее надо заказать.

– В таком случае я ее заказываю, пусть изготовят за неделю.

– Сударь, фабрика находится в шестидесяти лигах отсюда; надо изготовить формы, затем – бумагу; затем надо просушить ее, а если пойдет дождь… К тому же надо еще и доставить ее. Так что, как обычно, вам дней через пятнадцать – двадцать бумагу отправят и…

– Отправляйтесь вы сами ко всем чертям! – восклицаю я в отчаянии. – Что за страна, где на каждом шагу – помехи!

Но приходится смириться и ждать… В конце концов все будет… Даже кое-что излишнее… Ведь мне приходит на ум, что когда я буду иметь, наконец, издателя, сотрудников, печатников, наборщиков, бумагу… тогда я получу также и цензора… Этого-то без всяких затруднений, их всегда хватает… Его не нужно заказывать и дожидаться не придется… Тут я уже окончательно теряю голову, запираюсь дома, проклятие! И все же «Фигаро» должен выйти, да, сударь; именно поэтому он должен выйти и говорить обо всем, абсолютно обо всем!

Сказав это себе, я возвращаюсь домой, сажусь за конторку, чтобы отдать распоряжения…

– Чем вы заняты? – спрашиваю я угрюмо своего секретаря.

– Сударь, – отвечает мне он, – я перевожу, согласно вашему приказанию, монолог вашего тезки из «Женитьбы Фигаро» Бомарше, монолог, который надо поставить эпиграфом к издаваемому вами сборнику статей.

– Ну-ка, что он там говорит?

«…В Мадриде была введена свободная продажа любых изделий, вплоть до печатных, и… я только не имею права касаться в моих статьях власти, религии, политики, нравственности, должностных лиц, благонадежных корпораций, оперного театра, равно как и других театров, а также всех лиц, имеющих к чему-либо отношение, – обо всем же остальном я могу писать совершенно свободно под надзором двух-трех цензоров. Охваченный жаждой вкусить плоды столь отрадной свободы, я печатаю объявление о новом повременном издании…». [349]

– Хватит, – воскликнул я, когда секретарь дошел до этого места, – хватит: это написано для меня. Перепишите этот монолог здесь, в конце моей статьи. Поставьте дату, когда это было написано. – 1784. – Прекрасно. А теперь поставьте сегодняшнюю дату. – 22 января 1835 года. – А теперь внизу подпись: Фигаро.

В мире имеются хорошие люди, так же как бывают в нем и хорошие вещи. Для доказательства первого не будем приводить имена собственные, чтобы не обижать большинство. Но во втором случае необходимы точные указания, если мы хотим, чтобы нам поверили. Хороша, например, предварительная цензура. Кое для кого она не просто хороша, но даже превосходна. Предположим, что вы распоряжаетесь, и распоряжаетесь плохо – подобное сочетание вполне возможно. Разве не хорошо, не чудесно, что никто не посмеет возразить вам на это ни слова? Теперь предположим, что вы распоряжаетесь. И не то чтобы распоряжались плохо, но просто вы – человек спокойный, и поскольку вам следует распорядиться о чем-нибудь хорошем, вы не распоряжаетесь ни о чем – ни о хорошем, ни о плохом. Разве не истинное удовольствие знать, что стоит только появиться какому-нибудь дерзкому писаке, который заявит: «Такие пойдет», как с другой стороны появляется цензор, вами к нему приставленный, и жирными неровными буквами ставит внизу его брошюрки: «Это не может выйти»? Судите сами, куда как хорошо!