Чтение онлайн

– Сенамотис... ты?
– хрипло выдохнул он, когда она наконец вынула свой язычок из его рта и отлепила губы от его губ.

– Узнал, красавчик?
– с довольной улыбкой в голосе промурлыкала она.
– Любишь меня?

– Да... люблю.

– Тогда целуй!
– чуть приподнявшись, она сунула ему в рот набухший сосок.
– Ну же, соси.

Обхватив сосок мягкими влажными губами, он принялся его посасывать, сперва робко, потом всё жаднее, от усердия слегка прикусывая зубами, тогда как его ладони нежно, словно любимого коня, оглаживали её бёдра и ягодицы. Через минуту, томно застонав, она сунула в его жаждущий рот другой сосок, затем, потёршись упругими грудями о его горячие скулы, принялась покрывать жгучими поцелуями его губы, щёки, гладкий, как у девушки, подбородок, шею, грудь... По мере того, как она сползала по нему вниз, ладони Савмака скользили по её спине и гладким бокам от поясницы к плечам, купаясь в шелковистых волнах её рассыпавшихся по спине волос. Лаская губами и языком его грудь и живот, царевна запустила несколько пальчиков Савмаку в рот, а другой рукой обхватила его торчащую между бёдер кожаную "стрелу" и принялась умело её "полировать", то нежно поглаживая, то сильно сжимая. Затем она прогулялась по "древку" губками и язычком, заглотила широкий конусовидный "наконечник" и стала с жадностью его сосать, постанывая от удовольствия. Не прошло и двух минут, как юноша, застонав сквозь крепко стиснутые зубы, выпустил ей в рот густую струю "молока".

– Мне нужно во дворец... меня царь ждёт, - вспомнил он, когда она отпустила его обмякший хоботок.

– Э, нет! Так скоро я тебя не выпущу! Этой ночью - ты мой!.. Палак подождёт. Ему сейчас не до тебя: он как раз гарцует на своих задастых кобылицах. Хи-хи-хи!
– хохотнула царевна, прижавшись жарким телом сбоку к Савмаку, и поцеловала его в плечо.
– Глупенький ты мой...

Проснувшись, Савмак увидел тусклую полоску света, проникавшую в кибитку сквозь неплотно прикрытый полог с серого предрассветного неба. Он обнаружил, что лежит на правом боку, тесно прижавшись грудью и животом к прикрытой длинными мягкими волосами спине и ягодицам спящей рядом женщины, держа в ладонях тяжёлые полные чаши её грудей. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он вспомнил Тинкаса, вызов к Палаку, баню, царевну Сенамотис и почувствовал, что его "зверь" тоже проснулся и распрямился, уткнувшись в упругие женские ягодицы. В памяти всплыл недавний рассказ Скиргитиса, и Савмака охватило неудержимое желание вонзить свой "таран" в этот восхитительный, так доверчиво прижавшийся к нему зад. Осторожно, будто боясь разбудить, он ввёл свой набухший и отвердевший "ствол" в её узкую заднюю норку. Пальцы его сдавили упругую мякоть её грудей вокруг сосков, будто он хотел выдавить из них молоко. Сладко застонав сквозь сон, царевна, не открывая сомкнутых век, нежно проворковала:

– Ах, Ториксак, ненасытный...

Савмак замер, тотчас поняв, почему Ториксак не дал ему отвезти шкуру чёрного волка Сенамотис: его старший брат решил сам объездить эту кобылку!

– Ну, что же ты остановился, милый?

Подавив досаду, Савмак вновь задвигался в ней, с каждым разом всё энергичней и глубже, с бешеной силой сминая её груди. Громко закричав, она открыла глаза и, повернув голову, взглянула на своего безжалостного наездника, окончательно проснувшись.

– О-о-ох, Савмак!

Положив её животом вниз и навалившись сверху, Савмак продолжал скакать галопом на её широких, упругих ягодицах, по-прежнему крепко, будто поводья, сжимая в ладонях её разбухшие груди.

– Давай, красавчик! Сильней! Так! Не останавливайся! Ох! Ох! Ох!
– подгоняла она его, сотрясаясь всем телом на мягкой меховой подстилке.

Через пять-шесть нескончаемо сладких минут этой бешеной скачки Савмак выхватил из её отполированного "дупла" свой раскалившийся "стержень", зажал его меж выпуклых, влажных от пота полушарий её зада и, сделав ещё с десяток энергичных скользящих движений, оросил её спину обильными белыми брызгами.

Как только Савмак, сделав своё дело, свалился с неё и вытянулся справа на спине, успокаивая бурно вздымавшуюся грудь, Сенамотис легла на левый бок и, подперев щёку согнутой в локте рукой, стала с улыбкой насытившейся кошки разглядывать белевшее полумраке стройное юное тело очередного попавшего в её сладкие сети возлюбленного.

– Ну, я пойду, - сказал он через минуту, заметив возле задней стенки кибитки свою одежду и скифики.

– Погоди... ещё рано. Разве я тебе успела надоесть? Давай сделаем это ещё разок, а малыш?
– игриво проворковала она и потянулась рукой к его увядшему "стебельку".

– Мне велено явиться к царю.

– Глупыш! Больно ты нужен Палаку!.. Это я велела Тинкасу привести тебя сюда, чтобы отблагодарить за шкуру чёрного волка. Кстати - вот она, под нами, - царевна провела ладонью по чёрной шерсти у своего живота.
– Как раз на ней сегодня ночью я обратила тебя из мальчика в мужа, хи-хи-хи!.. Да и за великолепную победу на вчерашних скачках ты заслужил награду... Ну же, миленький, возьми меня ещё раз!
– потянула она его руку к своей груди.

– Нет, с меня уже хватит, - вырвал он свою руку из её ладони.
– Я ещё не такой хороший наездник, как Ториксак.

– Ах, вот оно что!
– серебристо засмеялась царевна.
– Так мы, оказывается, ревнивы!
– Она грустно вздохнула.
– Ладно, красавчик, иди. Только сперва подари мне на прощанье свой последний поцелуй. Мы ведь, наверное, больше не увидимся... так близко - Палак обещал сделать меня боспорской царицей...

Савмак бережно отвёл лежавшую на щеке царевны волнистую прядь и, наклонившись, нежно коснулся сухими губами её вытянувшихся навстречу губ. Затем, переместившись к задней стенке кибитки, он торопливо натянул штаны, рубаху, скифики, надел кафтан и башлык и оглядел сквозь приоткрытый полог безлюдный узкий двор, отделявший навес, под которым вместе с другими телегами и кибитками стояла кибитка Сенамотис, от пристроенной к южной стене цитадели длинной конюшни. Не промолвив ни слова на прощанье и даже не повернув головы, будто стыдясь при свете занимавшейся зари глядеть на нагое тело возлюбленной своего брата, он по-кошачьи мягко спрыгнул на землю и отправился разыскивать в царских конюшнях отцовского Серого.

3

Несмотря на неласковое осеннее утро (с Меотиды наползали мрачные сизые тучи), на душе у младшего сына Посидея, скакавшего во главе сотни охранников-сайев походным галопом по накатанной Пантикапейской дороге, царило праздничное настроение, отражавшееся в мечтательной улыбке, то и дело блуждавшей по его выразительным тёмно-розовым губам.

После того, как войско вручило золотую царскую булаву его другу Палаку, Главк упросил Палака доверить ему посольскую миссию на Боспор. Он с удовольствием вспоминал какой потрясающий эффект произвело на разгорячённых вином вождей, когда в разгар пьяного застолья Дионисий высыпал в центре шатра из искорёженного ларца медные боспорские "дары". Задохнувшиеся от праведного гнева вожди и тысячники в один голос потребовали немедля вести их войной на Боспор. Царевич Лигдамис был тогда единственным, кто заявил о невиновности Перисада, возложил всю вину на его посла Полимеда и предложил, прежде чем воевать, отправить к Перисаду гонца с требованием наказать вора и прислать другие дары. Как ни странно, но Палак согласился с Лигдамисом. Марепсемис, всё ещё переживавший, что царская булава досталась не ему, сказал, что он бы на месте царя сперва захватил внезапным ударом ворота Длинной и Феодосийской стен, а уж затем слал к этой жирной боспорской жабе гонца за объяснениями. Палаку очень не понравилось, что Марепсемис взялся по старой привычке его поучать, как младшего.

– В отличие от царевича Марепсемиса, я не собираюсь воровать свои победы. (Главк расплылся в улыбке, вспомнив, как в юности читал Палаку повествование александрийца Клитарха о подвигах Александра Великого, остающееся и по сей день его любимой книгой.) Я уверен, что жалким боспорцам не устоять против нашего могучего войска. А боспорских стен я не боюсь. Если Перисад не согласится загладить свою вину - вольную или невольную - перед нашим отцом, никакие стены им не помогут. Мы сокрушим их таранами, которые построит для нас Посидей. Я верно говорю, Дионисий?
– обратился Палак к старшему сыну отсутствовавшего Посидея.

– Верно, государь, - подтвердил Дионисий.
– Но думаю, что до этого дело не дойдёт - Перисад предпочтёт уладить это небольшое недоразумение миром.

Вот тогда-то Главк и вызвался съездить к Перисаду.

Наутро, прежде чем отправиться в путь, у Главка состоялся разговор с царём наедине. Помимо выдачи вора Полимеда, Палак приказал вытребовать с Перисада за сохранение мира десять талантов золота.

– Привезёшь золото - хорошо. Но лучше привези мне войну, - попросил царь.

Главк прекрасно его понимал: ему и самому страсть как хотелось развеять скуку мирной жизни хорошей войной. Он тотчас предложил потребовать на расправу не одного лишь купца Полимеда, а всех троих послов.

– Тогда они наверняка откажут. Попробуют торговаться, - пояснил свою мысль Главк.

– А если всё же выдадут, то с купчишки мы сдерём с живого шкуру, Оронтона уговорим перейти с сатавками на нашу сторону, а Лесподия заставим открыть нам ворота Феодосии, - тут же наметил план дальнейших действий Палак, вообразив себя Александром, делающим первые шаги на пути великих свершений.
– Умница, Главк! Так и сделаем! И вот ещё что... Если Перисад скажет "нет", захвати мне на обратном пути несколько боспорских пленников - для Ария.