Чтение онлайн

На изрезанном глубокими морщинами узком лице Гиерона, явившегося вскоре с 17-летним сыном, которого он помалу обучал своему прибыльному ремеслу, залегла вокруг глаз тёмными тенями усталость - у него сегодня был трудный день. Первым делом он ощупал разбитый при неудачном падении (как пояснил Лимней) затылок раба, убедившись, что череп не раздроблен. Затем нащупал слабо пульсирующую на запястье жилку и послушал едва бьющееся в груди сердце. Перевернув вместе с сыном Диогеном по-прежнему пребывавшего без сознания и почти не дышавшего раба на живот, Гиерон обрил ему пропитанные сочившейся из раны на темени кровью волосы, обмыл открывшуюся взору огромную багровую шишку тёплым красным вином, обмазал её пропитанным мёдом воском и обмотал всю верхнюю половину головы тонкими белыми льняными полосками.

– Он выживет?
– поинтересовался наблюдавший за слаженной работой отца и сына из дверного проёма Лимней.

– Это одним лишь мойрам известно, - ответил, закрывая свой медицинский сундучок, Гиерон.
– Череп у него вроде цел, но уже начинается горячка. Если рана не загноится, то, может, и выкарапкается: организм у него молодой, все органы пока ещё здоровы. Давайте ему побольше пить красного вина, разбавленного на две трети тёплой водой и держите в тепле.

Взяв с навклера за труды триобол, Гиерон пообещал прислать завтра Диогена, который поменяет повязку и поглядит, что происходит с раной. На вопрос провожавшего его к выходу из дома Лимнея, долго ли он ещё будет без сознания, Гиерон ответил, что при ушибах головы случается по-всякому: бывает, что больные приходят в себя от громких звуков или резких неприятных запахов, например, мочи, кала или жжёных перьев, а бывает - лежат, ни на что не реагируя, многие дни и даже месяцы. Одни, очнувшись, полностью или частично теряют память, не узнают ни жену, ни детей, а иные так и умирают в беспамятстве. Но большинство, милостью богов, раньше или позже придя в себя, полностью выздоравливают, обнадёжил навклера, прощаясь с ним во дворе возле жертвенника Зевсу, служитель Асклепия.

Глядя в неподвижные, уставившиеся в тёмный от грязи потолок, широко распахнутые глаза Савмака, Октамасад будто прирос к порогу. Первой его мыслью было, что Савмак мёртв.

– Он что... умер?
– выдавил из себя осипшим голосом Октамасад, с трудом проглотив сдавивший горло ком.

– Живой... дышит, - ответил бодрым голосом Ахемен, коснувшись ладонью едва заметно вздымавшейся груди пленника.

– Это тот, кого ты ищешь?
– спросил Лимней, внимательно наблюдавший сбоку за выражением лица скифского скептуха.

В мгновенье ока сообразив, что если он признается, что это сын вождя, то грек затребует огромный выкуп, Октамасад, повернув к нему лицо, энергично замотал головой:

– Н-нет, - Октамасад опять перевёл испуганный взгляд на неживое лицо Савмака.
– А сам он... что говорит?

– Пока ничего. После своего ранения он ещё не приходил в себя, - честно признался Лимней. В голосе его было заметно разочарование: если бы этот юноша был сыном вождя, его брата, скифский скептух, конечно, реагировал бы по-другому.

– В бреду он не раз повторял имя Фарзой, - сказал державший светильник над головой пленника Ахемен.

– А-а! Пропавшего сына вождя напитов звали Савмак, - в окрепшем голосе Октамасада появилось куда больше уверенности.
– А этого юношу я не знаю - он не из моего племени. Своих-то я всех знаю! Фарзоем звали погибшего сына вождя хабов Госона, но это не он: того Фарзоя нашли на берегу и похоронили.

"Может этот хитрый варвар хочет обвести меня вокруг пальца?
– засомневался Лимней, разглядывая исполненное лисьего коварства лицо скептуха.
– Почему он так вдруг повеселел, узнав, что пленник лежит в беспамятстве? Держит меня за дурака и хочет заполучить его за бесценок?"

– Ну хорошо. Сколько ты готов за него заплатить?
– спросил он в голос.

– За него?.. Нисколько! Если бы это был мой несчастный племянник или соплеменник, я бы, конечно, выкупил его за названную тобой цену, - заверил, не отрывая напряжённого взгляда от раненого юноши, Октамасад.
– Но за чужого я платить выкуп не стану. Может это твой заболевший раб, которого ты решил продать мне под видом пленного воина, пока он не умер? К тому же, похоже, что он вот-вот умрёт. Конечно, если б он мог говорить...

Словно испугавшись, что пленник очнётся, Октамасад развернулся и поспешил к выходу.

На улицу он вышел с печально-угрюмой миной на лице. Не без труда взгромоздив грузное тело на коня, он, избегая вопрошающих взглядов своих телохранителей, пояснил:

– Хитрый грек хотел выдать за нашего пленного своего захворавшего раба. А я так надеялся, что увижу там нашего Савмака. Эх!

Горестно вздохнув, Октамасад с досады перетянул плетью коня, погнав его дробным скоком к видневшейся в нескольких сотнях шагов агоре. Телохранители, громко стуча копытами по каменной мостовой, припустили за ним.

"А что, если Савмак очнётся и назовёт своё имя?
– перекатывались тяжелыми булыжниками в голове Октамасада боязливые мысли.
– Да нет, он не жилец... А вдруг всё-таки выживет? Скажет, что он сын вождя напитов Савмак. Зачем я сказал, что сына вождя напитов зовут Савмак?! ...Будем надеяться, что грек ему не поверит. Кто здесь сможет подтвердить его слова?.. Ашвин! Ну зачем я, старый дурак, оставил здесь Ашвина?! ...А пусть даже они и вернутся в Тавану. Савмак меня видел?.. Нет!.. Вот и я его не видел... Скилаку и в голову не придёт, что я мог оставить в плену его сына".

Заметно успокоенный этой счастливой мыслью, Октамасад попридержал коня перед выездом на торговую площадь, где в любую погоду с раннего утра до позднего вечера бурлил людской котёл, пересёк её шагом наискосок вместе с державшимися настороже сразу за крупом его саврасого мерина двумя телохранителями и, увидев в конце уходящей с агоры на закат широкой прямой улицы открытый зев ворот, припустил в ту сторону лёгкой рысцой под весёлый перестук дюжины конских копыт.

Сознание медленно вернулось к Савмаку спустя несколько часов после отъезда Октамасада.

Ему мерещилось, что он лежит ночью в степи крайним в длинном ряду погибших на тесных улицах греческого города скифских воинов, своих братьев - Радамасада, Ториксака, Ариабата, Канита, двоюродных братьев - Скиргитиса, Сакдариса, Апафирса, родичей-хабов - Скопасиса, Метака, Тереса, Агаста, Баная, Фарзоя... В отличие от всех их, Савмак был ещё жив - сердце медленно билось в груди, отдаваясь пульсирующей болью в затылке, - только не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни языком: тело будто окаменело.

Он слышал, как справа ходят какие-то люди, разговаривающие на непонятном языке, и догадался, что это греки. Скосив глаза, он видел в мертвенном свете истончившегося лунного серпа, как двое греков поднимали за руки и ноги тела его братьев, уносили куда-то и, как слышно было по глухим звукам падающих тел, сбрасывали в могильную яму, постепенно приближаясь к нему. Вместе с греками молча ходил, вглядываясь в убитых, кто-то третий, одетый по-скифски, лицо которого было скрыто в тени башлыка. Лишь когда он остановился у ног Савмака, неверный отблеск луны упал на его мертвенно-бледное лицо, и Савмак узнал дядю Октамасада. Обрадовавшись, Савмак хотел крикнуть дяде, что он жив, но онемевший язык не слушался его. Октамасад что-то сказал подошедшим грекам на чужом языке, те подняли Савмака за руки и ноги, долго несли его, охваченного ужасом, к черневшему вдали бесконечному могильному рву и с размаху кинули его туда. "Нет! Я не хочу! Я живой!" - завопил он беззвучно в тот миг, когда, отпущенный греками, полетел вниз. Он думал, что рухнет на окоченевшие тела сброшенных туда до него братьев, но яма оказалась бездонной: минута за минутой, час за часом, он падал спиной вниз сквозь разверзшуюся землю в полной темноте и тишине, и падению этому не было конца...