Чтение онлайн

Наконец, отбросив коленом столик, он схватил Гришку и стал решительно, но неумело, заламывать ему руки за спину. Один наручник он застегнул, а второй никак не получалось, хотя он дважды и двинул парня по шее.

Тем временем в комнату вбежала мать, ухитрившаяся вырваться и, причитая повисла на милиционере. Тот стал оттирать ее резиновым плечом, но при этом выпустил Гришку и тот, вскочив с ногами на кровать, запрыгал в одном наручнике — перепуганный, нелепый, крича: «Отвяжитесь! Не я, не я!» Другой, громоздкий стоявший в дверях, его не ловил, а только расставил руки, чтобы Гришка не выбежал.

Бестолковая такая ситуация. Он прыгает и матерится, мать плачет. Перекур в постановке: занавес опущен, Волк с Ягненком дружелюбно перекуривают в подсобке. Штатские тоже стояли озадаченные. Казалось, теперь все быстро разойдутся — люди не любят подвешенных ситуаций, в которых выставляются не в лучшем свете.

— Ну а нужен-то кто? Муж? На кого выписали-то?

— Не он, говорю, не он… Нет его, не живет дома! — мать кинулась к столу схватила паспорт Гришки (там была дата рождения), потом свой паспорт, где на страничке «дети» плавали два штампа, потом побежала к соседям. И всё со слезами, с причетом, всегда отчего-то пугающим даже взрослых мужчин.

Стали смотреть ордер — в ордере имени-отчества написано не было. Только инициалы, фамилия и год рождения.

Скуластый и его напарник, слегка озадаченные, стали совещаться. Соседи тоже подтверждали, что не тот, другой. Да только эти двое в штатском уперлись.

Не положено и все. Приказ. Не для своего удовольствия ходят. Для своего удовольствия на женах прыгают. Это пошутил тот, из коридора.

— Ну да, биля, отпустим, а там окажется — не того. Очень нам надо, чтобы лампочку в задницу вкручивали. Заберем, а там пускай разбираются. Не он — не посадят. Он — посадят, — подытожил толстый. Добродушно так сказал, а Гришке велел:

— Собирайся, парнище!

Мать стала кричать, выть, хвататься за Гришку, не пускать. Её оттащили.

Гришке дали переодеться в спортивный костюм, забрали и увели. Кстати, когда уводили, обнаружилось, что на лестнице был еще и третий. То ли курил, то ли страховал на случай чего — кто его знает. Он-то, третий, и придерживал дверь чтобы мать не бросалась из квартиры и не царапалась.

Бывают семьи для одного, двоих, пятерых, семьи ни для кого. Это была семья для троих: матери и двух сыновей — двадцати и двадцати четырех лет. Зинаида Валерьевна, Георгий и Гриша.

В силу того закона, что все природные валентности должны быть заполнены некогда существовал у них и отец — верткий, легкий, с удивительным для выпивохи носом — тонким, белым, словно алебастровым. На остальном лице – синеватом, с прожилками и географическими сетками капилляров — нос смотрелся элементом чужеродным и заимствованным. Отец был не без талантов: хватался то за палитру, то за гитару, играл в самодеятельном театре. Много талантов – непосильный груз. Лучше иметь один талант или не иметь вовсе. Кончилось все очень предсказуемо: кто-то из собутыльников, так и не дознались кто, избил его и бросил пьяного на морозе.

Скорее всего, умер Шилко-старший не от побоев, довольно слабых с учетом жилистой его выносливости, а просто лежал на спине, рассматривая сизые тучи просверленные охровой точкой луны. Так спиной к земле, лицом к небу и замерз.

О том, посещали ли его перед смертью значительные мысли, эдак о сущности бытия, история умалчивает. Да только навряд ли, и не потому, что он был глуп:

просто всегда, когда хочешь думать о великом, думаешь о ерунде.

Известие о смерти отца было встречено в доме с непривычным изумлением:

должно быть потому, что смерть была бестолковая. Мать вначале не поверила, что он умер — думала деньги выпрашивают на выпивку и даже брякнула: «Ага, умрет он, сволочь! Дожешься!»

Дети — Гришке — тогда было восемь, Гошке восемь плюс четыре — сперва озадачились, а потом побежали в отцовскую комнату делить его вещи и, главным образом, похабные фотографии — с матерью они несколько лет уже жили врозь.

Вначале старший побежал — Гошка, а за ним и младший Гриша — но тот просто из чувства обычной братской конкуренции. В фотографиях у него необходимости еще не было. У Шилко-старшего в комнате обреталось много совершенно дурацких ненужных, но особенно притягательных вещей — игра с волком, ловящим куриные яйца, шашки, новые почти карты и нож. Нож был не финка, но хороший: когда его бросали в дверь — втыкался всегда очень правильно и глубоко. Были еще стеклянные, холодной тяжестью налитые шарики — один разбился при дележе.

Мать была обычная русская женщина. Хотя нет, обычных людей не бывает.

Бывают незаметные. Мать была незаметная. Маленькая, по-воробьиному взъерошенная, по-воробьиному бестолковая. Даже нос у нее был птичий и детям она говорила, когда маленькие были: «Поцелуй мамулю в клювик!»

Женщина-воробей. И по школе прыгала также — полубоком. Работала учительницей домоводства. Пирожки, двойная строчка, выкройки на газетах… В плане прокорма хорошая работа, особенно когда проходили выпечку пирогов и кексов.

Гришка был в мать — такой же мягкобокий, гладкоплечий, с той же суетой в движениях, с той же ладной, немужской совсем грацией. Старший — Гошка — пошел в отца, жилистый, нервный, рано, едва ли не в двадцать лет уже плешивый.

Но отец был идеалист, а Гошка был жулик, причем жулик неудачливый, с завалом в идеализм. И наркоман, с трехлетним уже стажем. По этой причине таскал из дома что придется. Тостер из кухни, видеомагнитофон, у матери кольцо обручальное. Только у младшего брата не воровал, чуял безошибочно: тот не спустит. У Гришки с детства осталось не давать себя в обиду. Правда, тогда он железки всякие хватал, палки, клюшки, зажмуривался и начинал быстро махать.

Бестолково махал, но неостановимо. Его и в школе дразнили «псих». Психом быть неприятно, но выгодно. Брат его за это уважал. Он сам был такой — тощий, но задорный.

Гошка был уже под судом. За сбыт краденого. Пожалели на первый раз, дали три года условно. Мать его лечила очень капитально: кровь прогоняли через фильтр, давали что-то глотать, крутили перед глазами шарик, при виде которого Гошка начинал неостановимо ржать. Он месяц продержался, а потом снова стал колоться и сбывать. Сам брат не крал — кишка была тонка — только спускал через рынок и в комиссионках то, что воровали его приятели и приятели его приятелей.

Сбывать самому было опаснее, чем отдавать перекупщику, но тот платил смешные деньги. Чаще же и денег не давал — таблетками расплачивался и уколами, гад…

Гошка объявился ночью, около часа. Открыл дверь своим ключом. До этого он два дня не ночевал дома. Мать сидела на кухне на табуретке и раскачивалась.

Она уже пережила деятельный период беготни, звонков кому придется. Ее выслушивали сочувственно, но как-то отрешенно: чужое горе заразно, от него выгоднее отстраниться.