Чтение онлайн

Но чисто экономические расчеты не имели решающего значения. Продовольственная политика весны 18-го была тесно увязана с социально-политическими задачами разрушения системы капитализма, основной базой которого теперь были признаны зажиточные крестьяне. Кроме того, вооруженный поход в деревню и разжигание гражданской войны было лишь первой целью. Вторым направлением удара законодательства о продовольственной диктатуре были сами Советы.

В этот период между центральной властью и губернскими Советами обострились противоречия. В марте -- мае Советы Саратовской, Самарской, Симбирской, Астраханской, Вятской, Казанской, Тамбовской и др. губерний, где подавляющее большинство делегатов представляло интересы крестьянства, приняли постановления об отмене твердых цен на хлеб и разрешении свободной торговли. Это был бунт против экономической политики большевиков. Реакция из Москвы последовала -- в виде декрета 13 мая о чрезвычайных полномочиях Народного комиссара по продовольствию и особенно декрета ВЦИК и СНК от 27 мая о реорганизации Наркомпрода и местных продовольственных органов. Последним устанавливалось подчинение всех губернских и уездных продорганов не местным Советам, а непосредственно Наркому продоволь

ствия, который также получал право в случае необходимости отменять постановления Совдепов и входить во ВЦИК с предложением о предании их суду.

Тем самым был сделан первый шаг по упразднению Советской власти на местах и концентрации властных функций в Центре. Вскоре по пути, проложенному Наркомпродом, двинулись ВСНХ, военное и другие ведомства, установившие свою вертикальную систему подчинения и ограничив роль органов советской власти к минимуму.

Оппоненты большевиков назвали декрет 27 мая "банкротством идеи Советов". При обсуждении его проекта во ВЦИКе меньшевик Абрамович произнес слова, которые заставляют задуматься: "Вам (большевикам) приходится возвращаться к старой, испытанной бюрократизации, вам приходится передать всю страну в руки центральной бюрократии, т. е. другими словами вы доказываете этим новым проектом только то, что Россия сейчас не способна управляться методом обыкновенной человеческой демократии, что она не способна управляться путем вашей советской демократии и, что, следовательно, она и может управляться только как встарь, бюрократическим аппаратом...".

После событий мая -- июня сосуществование большевиков и левых эсеров в органах государственной власти стало обоюдонетерпимым. Большевики, фактически оставившие идею власти Советов, последовательно шли по пути государственного централизма, им не нужны были малонадежные попутчики, им был нужен дисциплинированный исполнительный аппарат, подчиненный железной воле Центра. Пора заигрывания с крестьянством путем привлечения эсеров в правительство также закончилась, крестьянству была открыто объявлена война. В свою очередь левым эсерам после провозглашения вооруженного похода в деревню также не осталось места для очередного компромисса с большевиками. С обеих сторон началась активная подготовка к разрыву отношений, который произошел в форме известного мятежа левых эсеров 6--7 июля, во время V Всероссийского съезда Советов.

V съезд Советов был отмечен еще одним знаменательным событием. По иронии судьбы именно в тот момент, когда вопрос о Советской власти объективно был уже закрыт, принимается первая Советская конституция, где декларировалось, что вся власть в центре и на местах принадлежит Советам.

В конституции 1918 года отразились противоречия, которые переживала власть с различными слоями общества. Значительная категория граждан, отнесенная к эксплуататорам и слугам старого режима, вообще была лишена избирательных прав. Ограничения падали и на крестьянство, 5 голосов крестьян приравнивались к 1 голосу рабочего. Тайные выборы не предусматривались. На практике это обеспечивало неограниченные возможности давления на избирателей.

Как видно, например, из инструкции за 1919 год по выборам в Советы в Саратовской губернии, выборы организовывались так, что избирательные комиссии, составленные из лиц "кои всей своей общественной деятельностью явно показали, что они стоят на платформе Советской власти", имели полную возможность проводить свою волю. Тщательно подбирались списки лишенных права голоса. Аресту и суду подлежали "все замеченные в злостной агитации против Советской власти". Законным для открытия избирательного собрания признавалось число явившихся, равное половине всех избирателей, "однако в случаях особо уважительных собрание может быть признано законным и при меньшем числе по особому постановлению избирательной комиссии" и т. д. и т. п. Понятно, что ни о каком свободном волеизъявлении в таких условиях не могло быть и речи.

Но и сам рабочий класс находился не в лучших условиях, чем крестьянство. По инструкции Президиума Моссовета от 23 января 1919 года выборы в Совет должны были проводиться только на фабриках, заводах и через профсоюзы. Причем правом представительства пользовались только те союзы, которые входили в руководимый большевиками Московский совет профсоюзов и который должен был дать отзыв "о пролетарском составе профсоюза", т. е. разрешить участвовать в выборах. Другим политическим партиям заранее отводилось 50 делегатских мандатов.

Майско-июньское законодательство 1918 года и перенос центра тяжести классовой борьбы из города в деревню, явившееся логическим следствием и продолжением всей политики предшествующего этапа, наиболее решительно продвинули общество в сторону военного коммунизма. Провозгласив хлебную монополию незыблемой, государство было вынуждено приводить в соответствие с ней остальные отрасли народного хозяйства. 28 июня был принят декрет о национализации всей

крупной и части средней промышленности. Не менее закономерным явилось другое важнейшее событие этого периода. В конце мая вспыхнул мятеж чехословацкого корпуса, который стал сигналом и опорой для объединения всех антисоветских сил на востоке страны и положил начало регулярной гражданской войне с образованием фронтов и вовлечением в военные действия широких масс населения.

"Само по себе восстание иноземных отрядов, заброшенных на огромном протяжении России, не представляло бы для нас столь серьезной опасности, --писал в докладе в ЦИК, СНК и ЦК РКП (б) председатель Высшей военной инспекции Н. И. Подвойский, -- если бы не сплетение сложных местных условий, которые были разумно использованы людьми, руководящими чехословацким движением. Испытанные в бою, прекрасно организованные и спаянные единым национальным духом, чехословацкие отряды дали возможность различным контрреволюционным элементам, от правых эсеров до черносотенцев, сгруппироваться вокруг себя, пополняя свои ряды. Вожди чехословаков сумели снискать к себе большое сочувствие среди крестьянского и мещанского населения...

Агитация против рабоче-крестьянского правительства ведется сумевшими достаточно сорганизоваться собственническими слоями населения на почве борьбы за Учредительное Собрание. Этот лозунг пользуется здесь огромной популярностью. Нигде за время революции ни один лозунг не охватил так глубоко массы, как это имеет место в областях, являющихся ареной чехословацкой трагедии. Даже рабочие, сохранившие свой заработок, попадают под его влияние, не говоря уже о безработных, железнодорожниках и крестьянах...

Рабочие и крестьяне, принимавшие самое непосредственное участие в Октябрьской революции, не разобравшись в ее историческом значении, думали использовать ее для удовлетворения своих непосредственных нужд. Настроенные максималистски с анархо-синдикалистским уклоном, крестьяне шли за нами в период разрушительной полосы октябрьской революции, ни в чем не проявляя расхождений с ее вождями. В период созидательной полосы, они естественно должны были разойтись с нашей теорией и методом..."

Правда, непонятно, что подразумевает Подвойский, говоря о "созидательной полосе", тем не менее выдержки из его достаточно откровенного и объективного доклада

красноречиво свидетельствуют о сложившихся политических настроениях в России в итоге шестимесячной политики большевиков.

На своем пути чехи не встречали особенного сопротивления. Противоречия между центральной властью и местными Советами привели к тому, что некоторые Советы, например, в Сызрани, пропускали чехов беспрепятственно. В. К. Вольский, председатель Самарского Комитета членов Учредительного Собрания, образовавшегося после взятия Самары чехословаками, вспоминал, что "Самарский Совет решил не пропускать их дальнейшего прохождения, несмотря на то, что рабочие отнеслись к этому решению с большим сомнением и отрицанием".