Чтение онлайн

Д’Агоста недоверчиво уставился на него:

— Черт! Как вам удалось это получить?

Глинн позволил себе улыбнуться — по крайней мере д’Агоста именно так истолковал слабое движение его тонких губ.

— В этом заслуга нашего внутреннего источника.

— И кто же это, позвольте узнать?

— Вы с ним хорошо знакомы.

Удивление д’Агосты усилилось.

— Вы хотите сказать, что это…

— Совершенно верно, специальный агент Пендергаст.

Д’Агоста чуть не сполз со стула.

— Но как он сумел с вами связаться?

На этот раз на лице Глинна засияла настоящая улыбка.

— Как, лейтенант, неужели вы не помните? Вы же сами принесли мне его сообщение!

— Я?

Пошарив под столом, Глинн вытащил оттуда пластиковую коробку. Д’Агоста заглянул в нее и, к своему изумлению, увидел мусор, собранный им во время вылазки, предпринятой с целью изучения окрестностей тюрьмы. Обертки от жвачки, клочки льняной ткани были тщательно высушены, выглажены и помещены в пластиковые файлы. Внимательнее посмотрев на кусочки ткани, д’Агоста разглядел на них еле заметные надписи.

— В камере Пендергаста, как и в большинстве старых камер в Херкморе, устаревшая система канализации, сток из которой попадает в расположенный за стенами тюрьмы водосбор, а оттуда — в Херкмор-Крик. Пендергаст пишет сообщения на обрывках бумаги и клочках ткани, бросает их в канализацию, и они со сточными водами попадают в ручей. Все очень просто. Эта идея пришла нам в голову, когда департамент охраны природы обвинил Херкмор в загрязнении местных водоемов.

— А где же он взял чернила? И письменные принадлежности? Ведь их отбирают в первую очередь.

— Если честно, мне это неизвестно.

В комнате повисло молчание.

— Но вы были уверены, что он каким-то образом свяжется с нами, — наконец тихо произнес д’Агоста.

— Конечно.

Лейтенант был потрясен.

— Осталось только найти способ самим связываться с Пендергастом.

В глазах Глинна вспыхнули лукавые огоньки.

— Как только мы узнали, в какой камере он содержится, это уже не составляло никакого труда.

Д’Агоста не успел ответить, потому что вдруг услышал странные звуки — тихое, но требовательное попискивание, раздававшееся со стороны Констанс. Повернувшись, Винсент увидел, что она поднимает с ковра маленькую белую мышку, очевидно выпавшую у нее из кармана. Успокоив зверька ласковым шепотом и осторожными поглаживаниями, девушка вернула его в укрытие, потом, заметив воцарившуюся в комнате тишину и почувствовав устремленные на нее взгляды, подняла глаза и неожиданно покраснела.

— Какое прелестное животное, — через мгновение сказал Рен. — Не знал, что ты любишь мышей.

Констанс робко улыбнулась в ответ.

— Где же ты ее взяла, дитя мое? — продолжал Рен высоким напряженным голосом.

— Я… я нашла ее в подвале.

— Неужели?

— Да, среди коллекций. Там столько вещей — все буквально забито.

— Но она кажется совсем ручной. К тому же белые мыши не бегают сами по себе.

— Может, она убежала от хозяев? — произнесла Констанс с едва заметным раздражением и поднялась. — Я устала. Надеюсь, вы меня извините. Спокойной ночи!

Когда девушка ушла, некоторое время все молчали. Первым заговорил Глинн, и голос его звучал очень тихо:

— Среди тех записок было еще одно сообщение от Пендергаста — очень важное, но не имеющее отношения к тому, чем мы сейчас занимаемся.

— И о чем же в нем говорилось?

— О ней. Он просил вас, мистер Рен, не спускать с нее глаз днем — конечно, в то время, когда вы не спите. А также проверять, дома ли она, и как следует запирать все двери и окна, когда вы уходите на ночное дежурство в библиотеку.

Рен казался польщенным.

— Конечно, конечно! Очень, очень рад это слышать!

Глинн перевел взгляд на д’Агосту:

— Хоть вы и ночуете в доме, он просил вас время от времени наведываться сюда в рабочее время, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

— Похоже, он чем-то обеспокоен.

— Да, и весьма. — Глинн помолчал, потом открыл ящик стола и начал доставать из него различные предметы и раскладывать их на столешнице: походная фляжка для виски, компьютерная «флэшка», моток кабеля, свернутый в рулон кусок зеркального пластика, пузырек с коричневой жидкостью, шприц для подкожных инъекций, небольшие кусачки, ручка и кредитная карта. — А теперь, лейтенант, поговорим о подготовительной работе, которую вы должны будете провести, оказавшись в стенах Херкмора…

Когда все карты, чертежи и коробки были убраны, д’Агоста пошел проводить Глинна и Рена до дверей. У парадного входа особняка старый библиотекарь задержался.

— Вы не могли бы уделить мне одну минуту? — попросил он, хватая д’Агосту за рукав.

— Конечно, — ответил д’Агоста.

Рен наклонился к самому его лицу, словно желая поделиться секретом:

— Лейтенант, вам неизвестны все… обстоятельства прошлой жизни Констанс. Я могу сказать лишь, что они… не совсем обычны.

Д’Агоста стоял в нерешительности, удивленный лихорадочным блеском в глазах этого странного человека.

— Да, — сказал он.

— Я хорошо знаю Констанс. Именно я нашел ее в этом доме, где она пряталась ото всех. Она всегда отличалась абсолютной, почти болезненной честностью. Но сегодня она солгала — впервые в жизни.

— Насчет белой мыши?

Рен кивнул.

— Не знаю, почему она это сделала, но уверен: девочка попала в беду. Лейтенант, ее душа напоминает карточный домик. Стоит лишь подуть ветру… Мы оба должны как следует за ней присматривать.

— Спасибо за информацию, мистер Рен. Я буду заходить так часто, как только смогу.

Рен на мгновение задержал на нем умоляющий взгляд, потом кивнул, сжал ладонь д’Агосты своей костлявой рукой и скрылся в холодной темноте ночи.

Заключенный, имя которого состояло из одной буквы А, сидел на койке сорок четвертой одиночной камеры, расположенной в глубине Федерального учреждения досудебного содержания особо опасных и склонных к побегу заключенных — «Черной дыры». Скудным убранством помещение напоминало монашескую келью — десяти футов в длину и восьми в ширину, со свежепобеленными стенами, цементным полом, туалетом в углу, раковиной для умывания, батареей и металлической кроватью. Единственным источником освещения в ней служила лампа дневного света на потолке, забранная проволочной сеткой. Выключателя в камере не было; лампа загоралась в шесть утра и гасла в десять вечера. В дальней стене, почти под самым потолком, имелось единственное крошечное окно, забранное толстой решеткой.

Заключенный, одетый в аккуратно выглаженный серый комбинезон, уже много часов сидел на матрасе совершенно неподвижно. Его худое лицо казалось бледным и абсолютно бесстрастным, серебристо-серые глаза были наполовину закрыты, очень светлые волосы — зачесаны назад. Без малейшего движения, не мигая, он слушал тихие быстрые звуки, доносившиеся из соседней камеры — сорок пятой одиночной.

Это была дробь сродни барабанной, но необычайной ритмической сложности. Она то ускорялась, то замедлялась, становилась то громче, то тише, переходя с металлической спинки кровати на матрас, потом на стены, сиденье туалета, раковину, оконные решетки — и назад, в обратной последовательности. В настоящий момент Барабанщик стучал по спинке кровати, время от времени шлепая рукой по матрасу, причмокивая губами и щелкая языком. Ритм постоянно менялся, то учащаясь до пулеметной очереди, то вновь становясь медленным, ленивым. Временами звуки вообще, казалось, замирали, и лишь редкие удары — тук… тук… тук… — напоминали, что Барабанщик продолжает свою работу.