Чтение онлайн

– Пора не пора, уходи со двора, ха-ха! Пора-пора!

Славка пнул ее в лицо – что-то хрустнуло, а хватка разжалась. Прополз немного на четвереньках, затем кое-как поднялся на ноги и припустил бегом.

Коридор за актовым залом напоминал тот, в котором руки утащили папу, – та же плитка на стенах, но грязная и старая. Славка видел красные разводы, отпечатки ладоней – отражение терялось за ними. Коридор повернул вправо, затем влево, потом опять влево. Повороты встречались все чаще, а затем мальчик уперся в перекресток – во все четыре стороны отходили точно такие же куски белых веток, как та, по которой он бежал. Славка наугад повернул направо, но скоро опять увидел развилку.

Бежать уже не было сил, но он попытался. Свернув теперь налево, Славка неожиданно вылетел в огромную комнату, потолок которой терялся далеко вверху во мраке. Грязная плитка покрывала здесь не только стены, но и пол. Пахло сыростью и подвалом.

Комната заканчивалась тупиком. Славка развернулся, чтобы бежать обратно, но дверной проем пропал. За спиной раздались шлепки и чавканье.

– Те ще не помре, – хриплый голос эхом отпрыгивал от стен. – На-ад помре.

Славка сел на пол, плакал и звал маму. Но никто не пришел.

Сильные пальцы обхватили его поперек живота, подняли в воздух. Дед Помрех поднес мальчика к себе, прижал к вонючей шубе. Вдавил, поглощая маленькое тельце.

Красная пелена перед глазами Славки померкла, что-то жидкое и густое лезло в рот и ноздри.

Тьма поглотила все. Боли больше не было. Больше не было ничего.

Света зябко поежилась, выпрыгивая из автобуса на остановке. От дыхания валил пар, какой-то мужик толкнул ее, протискиваясь к ларьку, но она даже не стала возмущаться – не хотелось портить настроение. Аврал на работе позади, до дома рукой подать – там горячий кофе, плед и мамины пирожки с капустой. Светины любимые, между прочим.

Она посмотрела на часы – утренник уже начался, так что Макс со Славкой вернутся нескоро. Жалко, что из-за самодурства начальника не получилось самой сходить на праздник – Славку обычно не заставишь выступать на сцене, а тут он целый стих подготовил, забавно было бы посмотреть. Но что уж теперь…

Прячась за остановкой от морозного ветра, Света невольно взглянула налево – там, в темноте декабрьского вечера, маячили яркие огоньки. Похоже, «скорая помощь» и полиция на перекрестке. Явно что-то случилось.

Сердце кольнуло иголкой тревоги: этот перекресток как раз на пути к садику. Впрочем, мало ли, там толпы народу ходят каждый день. Но…

Света достала телефон, по памяти набрала номер. Длинные гудки вплывали в уши, вгоняя тревожную иголку еще глубже в плоть. Не отвечает. Хотя там же утренник, ну конечно. Потом увидит и перезвонит.

Но.

Пока оставалось это «но», любые объяснения казались пустышкой. Света вздохнула и решительно зашагала к перекрестку.

Врачи в синей униформе грузили носилки в машину – на них громко стонал мужчина. Ни его лица, ни одежды Света рассмотреть не успела.

Неподалеку, вписавшись в заборчик, пристроилась легковушка. Около нее на снегу сидел еще один мужчина, обхватив руками голову, а рядом с ним возвышался полицейский с планшетом.

Кого-то сбили. Видимо, не насмерть, что грело душу, пусть даже это были незнакомые люди.

Но вот взгляд скользнул немного в сторону, туда, где все еще суетились два врача «скорой помощи».

На обочине дороги, прикрытый плотной тканью, сиротливо лежал крохотный комочек.

Иголка сломалась.

Света упала на колени и истошно завыла.

Андрюшка был человеком. По крайней мере, так всегда утверждал его отец Никита Петрович.

«Плавает как утка, крякает как утка, не иначе как утка, – любил говорить он. И переиначивал на свой лад. – Ты выглядишь как человек, говоришь как человек, думаешь как человек. Разумеется, ты человек! И не верь никому, кто скажет обратное».

Андрюшка и не верил. Вообще никому. И папе тоже.

Потому что папа ошибался. Андрюшка выглядел не совсем как человек. У него было две ноги, две руки, голова и два уха. Парные глаза и ноздри и даже один рот. Наверное, он и внутри мало чем отличался от человека, но в остальном был другим. Его прозрачная кожа, плотная и очень гладкая, совершенно лишенная волос и пор, позволяла видеть все сосуды и мышцы. Смотреть на него было неприятно.

Андрюшка это знал очень хорошо, ведь он и сам не любил смотреть на себя в зеркало. Что там говорить о других! Еще совсем маленьким Андрюшка слышал, как мама призналась отцу, что ее несколько раз стошнило, когда приходилось менять пеленки в роддоме.

Но это было неважно, потому что он думал не как человек.

Возможно, всему виной были общество и мамино воспитание. Андрюшка много читал и смотрел телевизор, там почти всегда виноваты были люди вокруг и мама. Это ему нравилось. Мама и впрямь была всему виной. Ведь она родила его таким.

Андрюшке с самого детства нравилось прятаться в груду тряпок, одеял и подушек, скрыть под ним свое странное, ни на что не похожее тело и следить за мамой светлыми блеклыми глазами до тех пор, пока она не заметит и не схватится за сердце.

Мама любила Андрюшку как умела. Не так, как папа, но куда лучше. Она занималась с ним, кормила его дорогой питательной смесью и нашла врача, чтобы ходил к ним вместо участковой докторши из поликлиники. Той самой, что упала в обморок, едва мама развернула пеленки. Эта история считалась забавной байкой их маленькой семьи. Папа любил вспоминать это и даже иногда мог всхохотнуть, представляя, как извинялась докторша, спешно натягивая пальто уже в коридоре и второпях не попадая в рукава.

Мама и Андрюшка не смеялись. Мама даже улыбалась редко, а Андрюшка не умел этого делать.

Ему уже было пять или шесть, когда они обнаружили, что он все-таки не совсем похож на человека. Заодно узнали, что мама продлила себе жизнь, не решившись кормить сына грудью.

Открыла это та самая частная врач, что за немаленькие деньги стала навещать их раз в месяц, а еще консультировала по телефону, когда Андрюшка болел. Увы, тут папа оказался прав. Был человеком Андрюшка или нет, а болел он точно так же, как и все дети.

Врач Селиванова Варвара Леонидовна Андрюшке нравилась. Он помнил, как она появилась в их доме впервые.

Грузная, пусть и совсем небольшая, маме до подбородка, она сразу заняла всю прихожую. Селиванова надела бахилы, которые принесла с собой, чем сразу расположила к себе маму. Долго и тщательно мыла руки, что понравилось уже папе.

Андрюшка терпеливо ждал, когда врач пройдет в комнату. Новых людей он видел очень редко, чаще по телевизору и на фотографиях.

Гуляли родители с ним по ночам, когда мало кого можно было встретить из прохожих. Мама днем часто лежала на диване, упершись взглядом в потолок, а вечером оживала после горсти таблеток. Папа говорил, что это послеродовая депрессия и такое бывает с мамами. Андрюшка знал, что такое послеродовая депрессия. Мама рассказывала по секрету, что послеродовая депрессия обычно проходит к трем годам ребенка, а ее состояние совсем не связано с родами. Только с тем, что родилось.