Чтение онлайн

Цыган смахнул с усов покойника буро-красную пенку, умыл его из фляги, а потом, громко крикнув свое «ой-йею», взвалил себе на плечи. Шел он легко и уверенно, будто не взрослого мужика нес, а мешок с тряпками. Прошагал он так с половину версты, а потом, словно исполинская надгробная плита, на горизонте выросло здание. Каменная громада о множестве этажей, но сосчитать их не получится – собьешься, потому как если смотреть долго, в глазах непременно поплывет. Да и смотреть на этот чудище-дом не захочется: несет от него тягучей скорбью, что ощущаешь в доме покойника.

Каменный ужас становился ближе; на плече Василя тихонько заерзал Федор.

– Опусти меня, мальчик, дальше сам потихоньку.

– А не сбежишь обратно в степь умирать?

– Сейчас не буду, сил надо набраться, а потом… Не могу я успокоиться! Дело у меня важное есть!

– Ой-йею, да забудь ты хоть на сейчас семью свою! – ответил Василь, опуская Федора на землю. – Вот сколько ты в Приюте пробыл, помнишь? День, может? Месяц, может? Год, сотню лет?

– Не помню! – честно признался Федор и заплакал. – Все на свете позабыл, все из мертвой головы как из худого ведра!

– Ну так, может, и они померли уже? – хитро улыбнулся Василек, сверкнув глазами. – Так ты высмертись сам, а потом иди куда надо, бери кого надо да и приводи в Приют – и их тоже высмертим. Все вместе будем.

– Я в город уехал, – громко шептал Федор скорее самому себе, – на работу наниматься. А им лекарства нужны были, детушкам моим, Сонечке моей… Не дождались поди, не дожились до лекарства…

– Д-а-а, – задумчиво протянул цыган, – некрасиво тебя вагонами раздавило. Пьяный сцепщик – мертвый сцепщик. Ну, зато вот нам достался, ой-йею.

– Не пил я! – Глаза Федора немедленно просушило яростью. – Не пил, говорят тебе, пес шелудивый!

Цыган снисходительно улыбнулся и несколько раз кивнул: мол, давай, дядюшка, говори мне что хочешь, но шила в мешке не утаишь! Федор и сам знал, что бессовестно лжет, но уж больно злило неумышленное предательство семьи. Шли они молча, оставалось до здания дай бог четверть версты, как Федор вдруг остановился и сел в сухой ковыль.

– Ой-йею, Федор Кузьмич, ну давай хоть сейчас без театров. Идти-то осталось всего ничего.

– А давай-ка покурим, Василечек. Давай-ка чуть подымим, раз уж я опять дышать научился.

– И то дело, можно!

Цыган достал из карманов обрывок газеты, кисет махорки и коробок спичек. Он ловко свернул две самокрутки, зажал их уголком рта, а потом одним сноровистым движением подкурил обе.

– Покури, Федор Кузьмич, – сказал Василек, протягивая Федору тлеющую цигарку. – Покури и успокойся. Здесь, ой-йею, самое страшное – принять, а дальше оно легче. Матушка строжится, но и любить умеет – на то и Матушка. Успокойся и перетерпи, а потом по гробы родных можно собираться!

Федор смотрел на красный огонек самокрутки и думал, что вот так же и жизнь – сначала скрутило тебя господней волей и родительской страстью, вот так горишь целую жизнь, всего себя отдавая, а потом остается от тебя окурок – возьми да выброси! Ты духом своим, дымом то есть, воспаряешь к раю. Но то у других людей, а у него, Федора, что? Вот здесь вот на веки вечные?

Он грустно вздохнул и, громко крякнув, оторвал зад от дикого сена.

– Вот и хорошо, вот и ладно! – Цыган по-товарищески хлопнул Федора по плечу. – Додымил? Пошли.

А солнце все не садилось. Уж какое потешное издевательство в этом аду! Если Священное Писание обещает тьму и ад по исходе жизни, то здесь, в этой душной степи, происходил вечный полдень.

И вот пришли: тяжелые железные двери отворены настежь, в проеме на табурете стоит длинный, как жердь, тощий дьяк и ладит удавку над входной балкой.

– О, Василий, душа пропащая! Помоги мне, гнусный ты грешник. Помоги!

– Меня, ой-йею, долго просить не требуется.

Дьяк, шепча себе под нос Иисусову молитву, накинул на шею веревку и резким, птичьим движением выкинул опасную бритву, затем истово располосовал себе запястья. Василек легонечко пнул табурет, и тот, колченогий, отлетел в сторону. Дьяк надсадно захрипел, в короткое мгновение под ним возникла лужа мочи, он раскатисто пустил ветры и страшно выпучил глаза.

Федор опять испугался. Он закричал с неуемным отчаянием, с глубочайшим ужасом, что испытывает робкий сайгак, заслышав вой степного волка:

– Василечек, убери меня отсюда, богом прошу! А не то убегу в буераках гнить! Уведи меня, собака, УВЕДИ!

Разменявший уже шестой десяток, он и сам про себя не знал, что может вот так робеть перед самоубийством. Уж всякого Федор в жизни навидался: и как сельского мальчишку насмерть давило телегой, и найденных по весне трупов, объеденных волками, и мертвых от пьянства людей, что распухали и чернели зловонными облаками. Но то в жизни, а здесь – в смерти. Затаилось в этом зрелище какое-то особенное зло.

Неуклюжими, привыкшими к черной работе пальцами цеплялся он за рукава цыгановой рубахи, словно испуганный мальчуган, ищущий защиты у старшего товарища.

– Да ну, ой-йею, – весело ответил Василек, – ты так не привыкнешь, никогда и не высмертишься. Вечность будешь торчать в Приюте, а мог бы как я – по живых ходить.

Только когда с удавленника, из глаз его, вскрытых запястий, ушей и рта, потекла черная зловонная дрянь, Василь разрешил идти в Приют.

– Хорошо высмертился отец Никодим! – чуть ли не смеясь щебетал цыган. – Качественно!

Федор уже не помнил, как попал в эту сырую темницу. Цыган вел его вверх по хитрым узорам лестниц и коридоров, но имелось крепкое чувство, что они не поднимаются, а спускаются. Спускаются вверх. Сколько ни пытался Федор вглядеться, все без толку: мир вокруг сворачивался в фигу и плыл по воздуху мыльной пленкой. Кружилась голова, в ногах спела неуютная ватность. Но зато здесь, в этой каменной норе, все происходило словно бы в жизни. Вот они стены, вот он – убогий топчан в углу, вот они – колченогий стол у окна и ветхая табуреточка. Все это нехитрое убранство помещалось дай бог на десятке аршинов пространства.

Он глядел в окно на бесконечный полдень и прихлебывал из стакана слабую, почти безвкусную заварку. Василь где-то раздобыл и приволок для успокоения, за что Федор испытывал сердечную благодарность. Да, заварка дрянь, но зато кипяток! Его можно пить до горьких волдырей на языке, сочиняя себе фальшивую жизнь. Здесь все по-другому, здесь хорошо, когда больно.

Накатывала дрема. Федор сладко зевнул и, отворачиваясь прочь от назойливого солнца, лег на топчан.

Очнулся в луже собственной влаги, понимая, что это не пот, а тяжелое черное сусло мертвеца. Им истекал дьякон Никодим, им истекали десятки других пленников этого проклятого места. Высмерть. Она сочилась из глаз, рта и носа, текла ручьем из срамных мест, забираясь под тело горячими лужами.