Чтение онлайн

Мы несли тело моей бывшей жены. Черный целлофан возле ее лица расползся, мясистая дырка на месте глаза полнилась чем-то коричнево-желтым. Я никогда не видел мою жену настолько некрасивой.

– Огромные разрезанные камни и сейды – это все остатки стройматериалов. Вообще я думаю, что иногда великаны сами строили пирамиды впрок, потому что у людей не получалось правильно. Ну, знаешь, как дети делают для игры фанерный домик – в нем нет электричества, нет водопровода, канализации и отопления…

Три тела лежали рядышком, и это было просто отвратительно. Поэтому, когда Калерия нагнулась зашнуровать ботинок, я достал нож и ударил снизу вверх. Попал в мягкое под нижней челюстью. Калерия захрипела, я придержал ее за волосы и ударил еще несколько раз. И только тогда она наконец навалилась на мою руку всем весом.

«Восемьдесят два».

Я завязал шнурок, который она не успела дошнуровать, – у меня, как всегда, не получился бантик, поэтому просто сделал комок. Взял Калерию за толстые ноги, подтащил и положил рядом с другими телами. Теперь их было не три, а четыре – на сердце сразу полегчало, и я смог спокойно оглядеться.

Птицы (две), деревья (восемь), камни, вход в пещеру.

Я пошел внутрь, там оказалось неинтересно и сыро. Шагал и ужасно расстраивался, что не сфотографировал «Вечерний пивосос», – я не умел водить, плохо понимал географию, шансов снова попасть в город с этой пивнушкой было мало.

Узкий проход вывел меня в большой зал. Калерия предупреждала, что это грот. Огромную часть грота занимала голова – видимо, ее Калерия и звала Арханой.

Голова походила на воздушный шар, из которого ушла часть воздуха. Лоб напоминал костяной купол. Глаза затянуло бельмом. Ни носа, ни губ, вместо рта – просто ведущая в коричнево-красное нутро полоса. Из шеи проклевывалось длинное, мягкое и мясистое – словно росточек из фасолины. Мы проращивали такой в школе на природоведении. Я решил, что это зачаток нового туловища.

Калерия говорила, что великан может голосом сжигать города, обрушивать скалы и управлять течением рек. Но пока нет тела, он способен только на шепот – и шепота достаточно лишь, чтобы заставить людей служить.

Я не понимал, полюбила ли Калерия голову из-за приказов, или бескорыстно, как великаншу Архану из детской книги.

Я обошел голову и понял, что у нее три глаза.

Когда папу еще не отправили на пенсию, он служил полковником в полиции. Мама до болезни работала заместителем прокурора области. Они били меня, они умоляли, переводили из школы в школу, они давали мне таблетки в красивых упаковках (восемь штук на блистер), они меня запирали. Однажды я не мог выходить из комнаты целый месяц и прочитал все четырнадцать томов Всемирной истории войн.

Я приблизился к третьему глазу. Голова зашептала, невидимые ладони обхватили мои мозги и попробовали что-то из них слепить – что-то такое, что должно было получаться у меня с девочкой из класса, однокурсницей, женой, друзьями, Калерией. Голова пыталась собрать в моем мозгу пирамиду из ярусов: корми, служи, сделай меня лучше, я самое красивое.

Тогда я достал нож и ударил прямо в огромный глаз. На меня брызнуло белесым, и я ударил еще.

Это были ножевые удары номер восемьдесят три и восемьдесят четыре.

Номер один я нанес в кабинете тридцать три однокласснице, которая встречалась со мной три дня, чтобы позлить другого мальчика. Номера четырнадцать и пятнадцать – укравшей деньги однокурснице. Двадцать один и двадцать два – начальнице. Я помнил точно номера каждого из друзей. Хотя удары сорок четыре, сорок пять, сорок шесть, сорок семь и сорок восемь немножко перепутались, потому что я резал тогда сразу двоих.

И за каждый из моих ударов папа и мама сажали подвернувшихся уголовников, наркоманов и бомжей.

С двумя глазами голова стала лучше. Она открывала и закрывала безгубый рот, сделалась похожей на глупую птичку. Семь тысяч лет назад во время Великой битвы Куру этот великан, возможно, голосом воспламенял города и обращал вспять реки, а теперь жалобно клянчил еду.

Я пошел к выходу из пещеры. Вскоре вернулся и притащил Калерию. Сейчас она была без косметики, ее волосы запачкались кроваво-красным, с подбородка свисали лоскуты кожи, обнажились желтые зубы. Такой она мне нравилась. Но я помнил, как она предала, как после всего, что мы делали и о чем говорили, специально стала отвратительно красивой.

Я подтащил тело к голове – беззубая пасть медленно раскрылась. Дохнуло затхлостью, вечностью и лживыми книжками по истории. Я положил ноги в тяжелых туристических ботинках прямо в гигантский рот, и голова втянула Калерию, как спагеттину.

Потом я сидел на камне у входа – переводил дыхание. Умылся в ручье, закопал залитую кровью одежду и пошел, надеясь, что рано или поздно выйду на дорогу. Я все-таки решил попробовать найти город, который мы проезжали четырнадцать часов и двадцать одну минуту назад. Меня потряхивало – так сильно хотелось сфотографировать «Вечерний пивосос» и добавить в собрание еще одно название. Потому что сейчас в моей коллекции было четыреста шестьдесят пять вывесок. Из них следовало вычесть те две, что я подарил Калерии. Значит, оставалось четыреста шестьдесят три.

А три – это отвратительно.

– Я просто тебя посажу. Подкинем наркоту. На шесть лет сядешь. Или на восемь там. Хочешь?

– Н-нет… – одними губами выдавил Витя.

Голова кружилась, пот струился по лбу. В пыльном кабинете не хватало воздуха. Мент задумчиво покусывал ноготь на большом пальце, шевеля губами-червяками. Светлые волосы, глаза по-детски ярко-голубые, но колючие и недобрые.

– Тогда подписывай! – Губы его скривились. – Компенсация тебе будет. Дальше заживете. Молодой ты… Сколько лет, тридцать же? Еще одного ребенка заведете.

Витя бросился через стол на Мента, но тот встретил его ударом кулака в челюсть. Витя упал на пол. Спустя пару мгновений он вскрикнул. Мент сперва ловко и без раздумий прописал Вите в пах, а после присел рядом и схватил за волосы.

– Еще разок рыпнешься – на зону уедешь. И жена никаких денег не увидит. – С каждой фразой Мент оттягивал Витю за волосы все сильнее. – Но если согласишься… Все понимаю… Эмоции, погорячился…

– Больно…

– Я сейчас отпущу тебя, а ты встанешь и подпишешь бумаги. Ну что, добро?

Витя беспомощно завыл. А когда Мент оставил его, скрючился на полу, обхватив голову.

Хрупкая Ханна прижималась к Вите, и он гладил ее твердеющий сосок, пребывая в томной неге. На самом деле вьетнамку звали так, что и не выговоришь: Хаэйен, или Хуаейн, или еще как-то. Поэтому она и представилась попроще. Сейчас она водила пальчиком по его шраму на плече.