Чтение онлайн

–  Это как?

–  Если ты в классе - у тебя соответствующий тип поведения. Левая миссия стала выполнима, появился спрос на нее… Все политтехнологи жалуются - народ стал менее управляемым. Это как у вирусов: наступает привыкание к лекарству, и оно не действует. Так вот - пиар все меньше действует. Отсюда, кстати, весь путинский авторитаризм. Меньше либерализма в политике, чтобы проводить либеральный курс в экономике. Московские либералы сетуют: возвращение к советским порядкам. Ничего подобного! Обычный строй для периферийного капитализма.

Сцилла + Харибда

–  Для левой оппозиции два главных монстра - Олигарх и Силовик. Порядок либо олигархический, либо полицейский. Какое из зол, по-вашему, наименьшее? Вот, скажем, ситуация 2003 года, кого там пристало поддерживать левым - Путина или Ходорковского?

–  Выбор меньшего зла - ложный подход, ибо означает солидарность со злом. Меньшее зло, окончательно победив, тут же станет злом абсолютным. Вообще, склока между бюрократами и олигархами - склока между сиамскими близнецами. Семейный конфликт: и врозь нельзя, и вместе тяжко. У нас так в половине семей. Правда, иногда семейная свара заканчивается убийством… Как правило, непредумышленным. Это к истории с Ходорковским.

–  Но, по сути, стороны живут в симбиозе?

–  Разумеется. Бизнесменам нужны силовики: в ситуации, когда 80% населения социально ущемлены, на одном пиаре не уедешь, нужна полиция. И если бы победил Ходорковский, были бы его силовики, может, еще более силовые. А им, в свою очередь, нужны олигархи: кто-то же должен накачивать их деньгами. Разделение труда. В чем проект Путина? Заставить олигархов играть по правилам силовиков, называется - взросление русского капитализма. Путин как учитель с указкой ходит по классу и бьет особо дурных. И учит: нельзя, например, совать пальцы в розетку. Тем более - чужие пальцы. Но ведь учитель не мучает детей, он их растит в их же интересах.

–  А опальные олигархи?

–  Не поддающиеся воспитанию. Хулиганы с задних парт: Гусинский, Березовский, Ходорковский. Рано или поздно таких просто выгоняют из школы, чтобы не мешали всем остальным.

–  Какая Россия больше пригодна для жизни простых людей - ельцинская или путинская?

–  Путинская. Но это заслуга мировых цен на нефть и дефолта 1998 года.

–  А если сравнивать СССР и Запад?

–  На Западе было лучше, но вы же понимаете…

–  Не было такой системы - Запад. Целостной системой был Запад плюс третий мир, поэтому сравнивать СССР надо с ней, и сравнение в пользу Союза?

–  Ну да.

Университет «Лефортово»

–  Чем крамольным вы занимались в СССР? Статья-то за что?

–  «Антисоветская деятельность». За то, что понимали марксизм как критическую теорию, а не идеологию. Критическая теория означает, что ею критикуется не только капитализм, но и социализм. И сама теория критикуется. Был подпольный левый кружок. Издавали журналы: «Варианты», тираж экземпляров пять, и «Левый поворот», тут уже тираж солидный, штук двадцать. А советская система письменное слово уважала. Ну кого бы сейчас занимали двадцать экземпляров журнала? А нашей группой тогда занимался КГБ СССР на уровне Андропова.

–  Когда взяли, было страшно?

–  Да нет. Чувствовали, что брежневское время заканчивается, что дело развалится. Просидел в итоге 13 месяцев, выпустили по амнистии, без суда.

–  Как к вам относились другие диссиденты? Сокамерники?

–  Политических с политическими не сажали. Я был в камере с хозяйственниками. Довольно интересные собеседники. Я читал соседу по камере лекции по Фрейду, по Маркузе, а он мне - по советской экономике. Узнал много нового для себя. Что планирование, например, не работало, что экономика держалось на бартере, на «серых» рынках. Вот Гайдар и компания в тюрьме не сидели и остались темными. Думали, что хозяйство работает по учебникам политэкономии. И в итоге развалили то эффективное, что в СССР все же было. Еще я в тюрьме прочитал много книг. В Лефортово - прекрасная библиотека. Много книг 20-х, 30-х годов, сотни томов, конфискованных у «врагов народа».

–  Левый диссидент - это вообще была редкость?

–  Сначала было много марксистов. Потом уже в диссидентстве нарастал либеральный и националистический элемент… Как, кстати, и в элите. Вообще, официоз и подполье пересекались, связи всегда были. Например, через слой референтов и советников власти, через официальную, статусную интеллигенцию. Они общались и с номенклатурой, и с оппозицией. И когда пошел сдвиг вправо, он пошел сразу по всему фронту.

Экстрим 93-го

–  Второй раз вы были арестованы в октябре 1993 года…

–  За те же взгляды, что и в 82-м! По сути, за советскую власть. Сначала она была несовместима с властью КПСС, а потом - с властью Ельцина.

–  Просидели недолго?

–  Около двух суток. Но при Ельцине это было намного грубее.

–  Это как?

–  Сотрудники КГБ оказывали моральное давление, пугали тюрьмой. А в октябре 93-го сразу били. Выбивая признания в попытке вооруженного переворота.

–  Выбили?

–  Нет, я ничего не подписал. Не было никакой попытки тогда - с моей стороны. А спасла меня заграница, звонок из «Международной амнистии». Казалось бы, как международная организация может повлиять? Но вы не представляете, как полиция какой-нибудь Кении боится, когда им звонят прямо из Лондона. В моем случае в отделение позвонили из Токио. Международные звонки тогда отличались по звуку, и вот мы сидим в «обезьяннике», а телефон напротив как раз. И понимаем, что говорят про нас: мол, выпустили уже. А мы кричим: нет, не выпустили, врут они. Но ситуация сразу развернулась. Потом на BMW приезжает Караганов, машет корками Президентского совета: выпускайте, это не боевики. Менты говорят: рады бы выпустить, но ваш шофер тут все подписал. Готовили, дескать, переворот. Но вы подождите… и вместо того чтобы признание просто выбросить, беднягу снова бьют: выбивают отречение от показаний!

–  Фирменный стиль.

–  А как же! Наконец, все выбили. Но говорят - еще одну ночь будете у нас. В Москве комендантский час, дальше первого патруля от нас не уйдете. Нет уж, говорим, погостили у вас - хватит. И вот тогда выпускают с сопровождением. Четыре омоновца конвоируют, все как положено: в бронежилетах, с гранатами, автоматами. Довели до метро. А прощались очень тепло. Молодцы мужики, говорят, хорошо держались… А власть эту мы сами не уважаем!

–  Экстремальный опыт еще повторится?

–  Думаю, повторится. У нас любая смена власти этим чревата. В 1999 году отделались Чечней - малой кровью.

–  А какие вообще планы на будущее?

–  Странные люди, говорил Воланд. Не знают, что с ними будет через 2 часа, и еще строят планы.

–  Но вектор-то есть?

–  Стать политиком, не перестав быть теоретиком. Помните тезис из «Фейербаха»?

–  Одиннадцатый? «Философия до сих пор лишь описывала мир, дело же в том, чтобы изменить его».

До недавнего времени я наивно думал, будто запрет на продажу у нас молдавских и грузинских вин вызван политическим конфликтом с этими странами. Как я ошибался! Сегодня становится совершенно ясно, что отечественные власти просто не любят вино.

Логика их действий безупречна. Сначала был нанесен тактический удар - в виде запрета импорта из двух стран, являющихся основными поставщиками на отечественный рынок. Параллельно ухудшающиеся отношения с Украиной создали проблемы для импортеров крымских вин. Растерянные торговцы устремились в дальние края, пытаясь компенсировать снижение поставок за счет товара из Чили, Южной Африки или Аргентины. Вот тут-то, выждав момент, стратеги из российского правительства наносят решающий и тщательно подготовленный удар: объявляется о срочной замене акцизных марок - не позднее 1 июля.