Чтение онлайн

То, что дискуссии, разворачивавшиеся в группе «Варианты», явственно пересекались с теоретическими спорами, типичными для западного марксизма, далеко не случайно. Новое поколение левых черпает вдохновение уже не только в трудах «классиков», но и в работах западных идеологов 1960-х годов. И дело тут не только в знании иностранных языков, но и в культурных сдвигах, которые произошли в советском обществе. Несмотря на все различия между Востоком и Западом, происходит проникновение западной культуры именно в молодежную среду. Для многих оно ограничивается песнями «Beatles», джинсами и ариями из «Jesus Christ Superstar», но кое-кто стремится заглянуть и поглубже. Так или иначе, но если для многих отечественных «шестидесятников» (кроме, разумеется, включенного в жизнь латиноамериканских левых Майданика) их современники - Маркузе, Фромм, Че Гевара или Сартр - это, в сущности, экзотика, то для следующего поколения это уже вполне «своя», понятная и близкая культура. Очень похожую эволюцию мы наблюдали несколькими годами раньше и в окружении Александра Тарасова, который рассказывал о влиянии на их группу идей троцкизма и «новых левых» (в первую очередь Герберта Маркузе, Эрнесто Че Гевары и Режи Дебре), а также идей экзистенциализма (в первую очередь Жана-Поля Сартра, Альбера Камю и Антуана де Сент-Экзюпери). Парадоксальным образом идеи Троцкого возвращаются в Россию именно как результат западного влияния (как и сами работы Троцкого нередко попадают в руки молодым марксистам на иностранных языках), причем нередко уже в интерпретации авторов 1960-х годов. Восторженный интерес вызывают лежащие в спецхране номера «New Left Review», случайно оказавшиеся по эту сторону границы экземпляры «International viewpoint». Осторожный, но нарастающий интерес к Троцкому в этой среде резко контрастировал с господствовавшим среди «шестидесятников» культом Николая Бухарина. Биография Бухарина, написанная Стивеном Коэном, была переведена на русский язык и добралась до СССР в удивительно большом для подобного рода литературы количестве. Но при ближайшем знакомстве с текстами лидера «правого уклона» не могла не броситься в глаза его явная методологическая связь со сталинизмом. Критика «советского термидора» со стороны Троцкого воспринималась как гораздо более радикальная и последовательная.

Была, впрочем, и литература более доступная, например издания итальянской и реже французской коммунистической партии, радикально отличающиеся от надоевшей жвачки брежневского агитпропа. «Еврокоммунизм», осуждаемый официальной пропагандой, выглядит очень привлекательным и кажется весьма радикальным. В свою очередь, интерес к «еврокоммунизму» задним числом вызывает потребность в изучении Антонио Грамши. Ведь его «Тюремные тетради» переведены и, в общем, более или менее доступны (маленькие по советским временам тиражи издания сейчас кажутся запредельными).

Группа «Варианты» была окончательно разгромлена в 1982 году (первый удар по ней нанесли ранней зимой 1980-го). Масштабы следственных действий и интерес к делу высших эшелонов КГБ и ЦК КПСС явно превосходили масштабы политической или интеллектуальной активности самих арестантов. Однако похоже, что власти, движимые верным политическим инстинктом, пытались разобраться не с людьми, а с тенденцией.

О том, что тенденция существовала объективно, свидетельствует рост интереса к тем же идеям, сделавшийся очевидным спустя полтора-два десятилетия. Однако произошло это не сразу, и отнюдь не правильно было бы выводить нынешние идеи и настроения леворадикальной молодежи напрямик из идейных дискуссий самиздатовских марксистов.

1982 год, когда была окончательно разгромлена группа «Варианты», оказался и последним годом брежневской «стабильности». Наступала эпоха «пышных похорон», когда вся страна с замиранием сердца читала многословные некрологи, составлявшие основную часть информации, размещавшейся в официальных газетах. Впереди маячила перестройка, начавшаяся под лозунгом возвращения к ленинским ценностям, а завершившаяся всеобщей приватизацией. Постаревшие прагматики легко достали из своего идеологического багажа лозунг «больше социализма», который с такой же легкостью был вскоре заменен призывом вернуться в лоно «цивилизованного» (читай - буржуазного) человечества.

Для независимых левых наступало время, в чем-то даже более трудное, чем времена, когда им приходилось прятаться от всевидящего ока КГБ. И если новая эпоха открывала возможность открыто говорить о своих взглядах, не боясь быть немедленно арестованными, то внимание общества к этим словам было, на самом деле, куда меньшим, чем во времена, когда распространять приходилось мятые страницы машинописных копий, сделанных на папиросной бумаге. Лишенные доступа к средствам массовой информации, критики нового порядка лишены были и романтического ореола авторов самиздата.

А споры о классовой природе СССР или причинах поражения русской революции как-то сами резко прекратились по причине исчезновения их главного объекта. Вернее, перейдя в сферу исторических дискуссий, они утратили взрывоопасную остроту актуальных политических разногласий. «Недоспорили!» - как с досадой заметил один из представителей нового, уже постперестроечного поколения.

На смену спорам о природе Советского Союза пришел анализ нового российского капитализма. Парадоксальным образом, сменившаяся эпоха в моральном плане оказалась более комфортной для левых. Им уже не нужно было оправдываться за использование режимом «социалистической» риторики.

Времена меняются, а с ними и идеологическая «мода». Полтора десятилетия, которые наша страна прожила в новых экономических условиях, так или иначе дали о себе знать. Возрождение марксистских дискуссий в России оказалось в первую очередь все-таки не результатом деятельности молодежных групп конца 1970-х годов, а закономерным следствием реставрации капитализма. Левая идеология порождается у людей их личным и коллективным опытом существования в буржуазном обществе. Теоретики лишь дают более или менее удачные ответы на вопросы, которые ставит сама жизнь.

note 5 Бушуев В. Свет и тени: от Ленина до Путина. Заметки о развилках и персонах российской истории. М., 2006.

note 6 Водолазов Г.Г. Идеалы и идолы, мораль и политика, история, теория, личные судьбы. М., 2006.

note 7 Ильенков Э. Об идолах и идеалах. Киев, 2006.

27 января 2007 года в США прошли протесты против войны в Ираке. Все комментаторы дружно сравнивали происходившее в Вашингтоне с демонстрациями против Вьетнамской войны, подчеркивая ощущение deja vu, усиливавшееся благодаря присутствию в колоннах демонстрантов ветеранов антивоенных выступлений 1960-70-х годов.

Параллели с шестидесятыми годами усиливались и появлением группы молодежи, выступавшей под именем организации «Студенты за демократическое общество». В годы Вьетнамской войны эта группировка была в Америке ведущей силой левого и пацифистского движения.

Но очевидные параллели между вьетнамскими и иракскими событиями не должны скрыть от нас не менее существенных различий.

Прежде всего, война во Вьетнаме была навязана Америке демократами, а вывели страну из неё республиканцы. Консервативные республиканцы всегда считались более склонными к жестким силовым решениям. Однако внутренний кризис республиканской администрации Ричарда Никсона, совпавший с нарастающими трудностями во Вьетнаме, предопределил необходимость отступления. Республиканцы просто не могли вести борьбу на двух направлениях сразу, проигрывая одновременно и на поле боя в Азии, и на внутреннем политическом фронте в США. Решительный поворот к выводу войск из Азии и к политике разрядки в отношениях с СССР давал им возможность укрепить позиции и в собственной стране. Правда, это не спасло республиканцев от поражения на очередных президентских выборах…

Сейчас американская общественность требует от демократов, чтобы те остановили войну, начатую республиканцами. Такого ещё не было: вопреки общепринятому мнению, большинство войн в истории США начато именно демократическими администрациями. Современные демократы известны своей нерешительностью и непоследовательностью, что отнюдь не делает их партией, способной осуществить радикальную смену курса. Да никакого альтернативного курса у них и нет, есть лишь оппортунистическое желание использовать трудности правящей партии для укрепления собственных позиций. Решение о выводе войск может потребовать куда большей твердости и смелости, чем вступление в войну. Ведь, как говорил Макиавелли, войны начинают по собственному желанию, а заканчивают под влиянием внешних обстоятельств. Признать позорное поражение или попытаться с помощью дипломатии превратить это поражение в победу куда сложнее, чем напасть на маленькую страну, руководствуясь ложным представлением о своем подавляющем превосходстве. В способность демократов сделать что-либо подобное я, честно говоря, совершенно не верю.

Впрочем, главная проблема США сегодня, как ни странно, состоит в прекращении «холодной войны». Уходя из Вьетнама в середине 1970-х годов, США передавали регион в руки своего геополитического соперника - СССР. Это было, разумеется, неприятно. Но СССР был не только соперником, но и партнером США, а политика Москвы была вполне предсказуема. Любые вопросы можно было урегулировать за столом переговоров, и в этом отношении разрядка представляла вполне закономерную необходимость на фоне поражения США в Восточной Азии, которое, однако, компенсировалось ослаблением позиций СССР на Ближнем Востоке. Дело осложнялось новой нестабильностью в Африке, порожденной распадом португальской империи, но и тут обе сверхдержавы были заинтересованы в том, чтобы удерживать ситуацию под контролем. Короче, наставало время дипломатии.