Чтение онлайн

Еп. Михаила.

Ибо закон Моисеев (Пятикнижие Моисеево) от древних родов (в смысле — с незапамятных времен, исстари), по всем городам (в которых живут евреи среди языческого мира) имеет проповедующих его, так как читается в синагогах (вместе с пророками), каждую субботу. Связь этого изречения со всем предшествующим не довольно ясна. Частица «ибо» указывает, что оно составляет основание для предшествующего, но какая мысль обосновывается им не довольно ясно. Или оно составляет основание для мысли о необходимости обращающимся в христианство из язычников воздерживаться от указанного выше (ст. 20), и в этом случае смысл сего изречения будет таков: надобно, чтобы они воздерживались от указанного, ибо иначе же субботнее чтение в синагогах закона Моисеева будет постоянно и все более и более питать и поддерживать в христианах из иудеев нерасположение к христианам из язычников, как к нечистым, и поселят и усиливать взаимное раздражение между ними. Или рассматриваемое изучение составляет основание для мысли о необходимости освободить христиан из язычников от ига закона Моисеева (ст. 19), и в этом случае смысл его будет таков: несмотря на то, что Моисеев закон всюду читается в синагогах каждую субботу, немногие из язычников (прозелиты) располагаются к его принятию и немногими он принимается, а это показывает, что при принятии язычниками христианства он будет только затруднением, препятствием к благоуспешному распространению христианства между язычниками, следовательно, нужно обращающихся ко Христу язычников освободить от ига его. Или, наконец, это изречение составляет основание для всего воззрения Иакова, выраженного в его речи, и служит ответом на предполагаемое возражение, что в случае освобождения христиан от исполнения закона Моисеева, самый этот божественный закон придет в забвение, и в этом случае смысл изречения будет таков: христиане из язычников должны быть свободны от соблюдения закона Моисеева, кроме воздержания от вышеуказанного, и при этом напрасно опасение, что этот богодарованный закон придет в забвение, потому что он всюду еженедельно читается в синагогах. Какое бы из этих объяснения ни принять, сущность дела от сего не изменяется. «Таким образом он (Иаков) разрешил все. По-видимому, он заповедует соблюдать закон, потому что из него заимствует эти предписания, но и освобождает от него, заимствуя только это» (Злат.) (Толковый Апостол, стр. 387).

Св. Василия Великого.

Апостолы говорят: изволися же Святому Духу и нам, не наряду себя ставя со властью Духа, но подчиняя себя Духу, как Им тогда наставленные. Они выражают сим, что как бы одно видение, одна мысль и одна власть у них с Духом. А ты (еретик) усиливаешься низвести Духа в число тварей. Это значит то же, как если бы слыша, что вероваша людие Богу и Моисею, угоднику Его (Исх. 14, 3), стал бы утверждать, что Бог сравнен с Моисеем. Но очевидна разность между Владыкой и рабом, на которую и писатель, указывая, сказал: Моисею, угоднику Его. Ибо веруют Богу, как Владыке и как пославшему Моисея; Моисею же веруют, как посланному служителю. Так и Духу изволися владычественно данное Церкви узаконение. Апостолам же изволися служебно провозглашенное ими постановление (Тв. ч. III, стр. 203).

Игнатия, архиеп. Воронежского.

Особливого примечания достойны части соборного определения об удавленины и крови. Закон о крови, повторяем, был в правилах церковных всегда (Всел. 6. Собора, прав. 67) и стал теряться на самом деле с тех только пор, как на место правил Церкви стали возвышаться правила так называемой гастрономии, которая нашла в крови животных особенный вкус, как и во всяком нарушении закона есть своя временная греха сладость (Евр. 11, 25); но закон столь важен, что введен был в самые первые и, как сказано на соборе, необходимые правила Церкви апостольской. Надобно сказать притом, что закон сей, закон о неупотреблении крови животных, был не только в законе Моисеевом, но еще гораздо ранее того, в законе патриархальном, в одно время, как только, по исходе обновляемого мира из ковчега, дано Богом дозволение употреблять в пищу и животных. Закон о крови, как душе животных, основан там на уважении к жизни вообще.

Что же касается до идоложертвенного, то вопрос о нем повторен был впоследствии Коринфскими христианами и разрешен снова в послании к ним апостолом Павлом. На разрешение Павлово надо смотреть там, не как на некоторую отмену правила, постановленного на Иерусалимском соборе, где из числа первых был сам Павел, но как только на изъяснение, в каком разуме постановлено было правило в Иерусалиме. Запрещалась не вещь, а понятие, соединяемое с вещью, когда бы т. е. кто стал считать идоложертвенное за вещь, посвященную идолам, с уважением к ней, или употреблять идоложертвенное в пищу с соблазном для других. Иначе не было бы то и идоложертвенным, что нимало не считалось бы таким (Чтения о Св. ап. Петре, стр. 197).

H. Комарова.

Апостольский собор, поставивший своею задачей — дать норму отношения христианства к иудейству и примирить и соединить обе половины Церкви в одно целое, должен был отнестись с возможной терпимостью к иудейству, а следовательно, и к иудейской обрядности; крутое и решительное отменение ее могло раздражить иудеев и заградить им вход в христианскую Церковь. С другой стороны — и полное пренебрежение со стороны христиан из язычников к иудейскому обряду, явное нарушение его могло также еще больше усиливать и без того уже существовавший между ними антагонизм и весьма затруднять желаемый мир и единство Церкви. Таким образом историческое положение вещей требовало, чтобы иудейскому закону и обряду оказано было внимание, и собор апостольский вполне признал это; задача его в этом отношении состояла, следовательно, только в том, чтобы, из множества иудейских предписаний — выбрать более нужное и целесообразное, и собор в этом отношении выполнил свою задачу, как нельзя лучше.

Первая заповедь, возложенная на христиан из язычников — воздержание от оскверненного идолами или идоложертвенного ( — Деян. 15, 20, 29; 21, 45; ср. 1 Кор. 8, 1), — т. е. от пищи (по большей части мяса), которая составляет остаток идольской жертвы. — Иудеи за то именно и презирали язычников и отказывались от всякого общения с ними, что они были идолопоклонники, — служили своим богам, а не единому живому Богу; главный же обряд, символ религии, в котором яснее всего выражалось служение Богу — по понятию как иудеев, так и язычников — было жертвоприношение. Жертва служила для иудеев знаком их общения с Иеговою (Исх. 29, 28), — поэтому и на участие в идольской жертве они естественно смотрели, как на общение с идолами; потому и ап. Павел идоложертвенное называет оскверненным идолами. Закон Моисеев весьма строго судил за подобное участие и виновных в нем наказывал смертью (Втор. 17, 2-13). В свою очередь и язычники всегда непременно требовали, чтобы иудеи отступление от своего Бога и закона, — когда это случалось, — свидетельствовали принесением идольской жертвы (напр. 1 Мак. 1, 41-48; 2, 23-26 и много подобных примеров в той же книге). — Отсюда хорошо понятно, какое омерзение внушала иудею идольская жертва и какой великий соблазн для них было свободное отношение христиан из язычников к идольским жертвам: оно напоминало им ненавистное язычество, от которого так грозно предостерегал их богодарованный закон, и участники идольской жертвы были в их глазах почти те же язычники. Потому, в видах примирения и единения Церкви, весьма важно и необходимо было заповедать христианам из язычников более осторожное и благоразумное отношение к идоложертвенному, особенно там, где были соблазнявшиеся им иудеи, — пока последние не достигли полного сознания и ясного понимания христианской свободы. С другой стороны, и для самих новообращенных христиан из язычников, еще недостаточно утвердившихся в вере Христовой, идоложертвенное представляло немало опасностей, — потому что и они легко могли принять участие в невоздержании всякого рода, которым непременно и даже обязательно сопровождались все почти идольские жертвоприношения и праздники. Таким образом иерусалимский собор имел полное основание — и именно историческое — заповедать христианам из язычников воздерживаться от употребления идоложертвенного.

Далее собор предписывает воздержание от крови и удавленины ( (15, 29), — т. е. от употребления в пишу крови животного, в каком бы ни было виде, а равно и мяса животного, убитого через удавление, в котором осталась кровь животного, — следовательно, основание обоих предписаний одинаково, и в сущности оба они запрещают употребление крови (Лев. 17, 10-14). Запрещение употреблять в пищу кровь относится к самой глубокой древности и потом очень определенно и не один раз повторено в законе Моисеевом с сильными угрозами (Быт. 9, 4; Лев. 3, 17, 7, 26, 17, 10-14; Втор. 12, 16, 23 и след. 15, 23). Здесь же указаны и основания этого запрещения: кровь есть основной элемент животной природы, носитель жизни животного — душа всякия плоти кровь его есть; поэтому кровь животного, как сама существенная часть его, — составляет собственно и сущность животной жертвы, приносимой Богу и Аз дах ю (кровь) вам у алтаря умоляти о душах ваших, кровь бо его вместо души умолит (Лев. 17, 11); поэтому кровь жертвенных животных и имеет такое важное значение в иудейской религии (кропление, помазание кровью и т. п. Евр. 9, 22). Таким образом — кровь была священным предметом для иудея, к которому он относился с величайшим благоговением и ни в каком случае не мог употреблять ее в пищу, того, что собственно приносилось Богу, еврей не смел есть. Если употребление и вообще нечистой пищи казалось соблазнительным для иудея, — то можно себе представить — как возмутительно было для него видеть нарушение самого существенного в этом отношении закона! В безразличном употреблении в пищу крови христианами из язычников иудеи могли видеть мало того, что нарушение весьма важного законного постановления, — но оскорбление всей своей религии, неуважение к самому великому и важнейшему ее обряду, — можно сказать — даже ветхозаветному таинству, жертве (Евр. 9, 22). Наконец, пренебрежение и нарушение столь существенной заповеди, прямо касающейся истинной жертвы, могло напоминать иудеям о прежнем идолослужении христиан из язычников, — о их ложных, омерзительных идольских жертвах. Таким образом и для этого постановления были у собора прямые и вполне достаточные исторические основания.

Наконец, последняя заповедь собора — воздержание от блуда (, Деян. 15, 29). Эта заповедь возбуждает больше всего недоумений и разногласий между толкователями св. Писания. Причина этого главным образом заключается в самом характере этой заповеди, которым она отличается от других, предыдущих: она одна из всех них имеет положительно нравственное значение, потому что запрещает такой проступок, который никогда и ни в каком случае не может быть терпим в христианине, тогда как предыдущие сами по себе безразличны, касаются больше обряда, зависят от временных условий, а потому имеют и временное значение. Отсюда существует много объяснений , употребленного в соборном акте, — и справедливость требует сказать, что в числе их объяснение Баура, который видит здесь запрещение второго брака, принадлежит к числу самых неосновательных и искусственно-натянутых. Единственно правильное понимание этого слова, конечно, то, которое основывается на буквальном смысле текста и подтверждается историей того времени. В соборном определении поставлено слово без всякого дополнения и объяснения, следовательно, и понимать его нужно в том общем значении и смысле, как оно обыкновенно везде употребляется; — очевидно, всякие прибавки к нему, ограничения его будут произвольны и ни на чем не основаны. Тем больше, что здесь, как и вообще во всяком законодательном акте, предназначавшемся для точного исполнения и практического применения, должна быть соблюдена точность в выражениях и определениях, — иначе неизбежны недоумения и перетолкования; притом различные и несобственные значения, которые стараются придать (напр., образное запрещение идолопоклонства и идольских жертв, потому что в Ветхом Завете блуд служит их образом, — публичного разврата (проституции) и т. п. ), очевидно не могли быть понятны и доступны христианам из язычников, для которых собственно и назначалось соборное послание. Словно в Новом Завете везде употребляется в смысле блуда вообще, всякого непозволительного и незаконного удовлетворения половых влечений, всякого нарушения 7 заповеди, за исключением разве Апокалипсиса, где блуд служит образом идолослужения (14, 8; 17, 2, 4; 18, 3; 19, 2), но здесь, при общем характере символической речи, это само собою очевидно (Римл. 1, 29; 1 Кор. 5, 1, 6, 13, 18; 7, 2 и мн. др. ); в том же смысле оно употреблено и здесь. Блуд, конечно, такой порок, который прямо и положительно запрещается христианством, и христиане из язычников, без сомнения, знали это и без соборного определения, но были особые причины, по которым собор нашел нужным снова и торжественно напомнить им о воздержании от блуда. Едва ли нужно говорить о том невероятном разврате, который господствовал повсюду в языческом мире в эпоху явления и первоначального распространения христианства; этим пороком едва ли не лучше и ярче всего характеризуется состояние тогдашнего язычества, и — недаром ап. Павел всюду в своих посланиях блуд считает самым характеристическим и распространенным пороком языческим и всюду в своих посланиях настоятельно предостерегает от него христиан (Напр. Римл. 1, 24, 26–29; 1 Кор. 5, 1, 13–20 и многие другие места). Писатели того времени, и христианские и языческие, оставили нам яркое описание тогдашнего разврата, которого нельзя читать без содрогания и омерзения: это была какая-то безумная и исступленная оргия сладострастия, в которой было забыто все — и религия, и человеческое достоинство, и самая природа человеческая, и естественные чувства, и узы самого близкого родства; и мало того, что все делалось публично, открыто, без всякого стыда, разврат освящен был языческой религией, составлял часто часть, необходимую принадлежность языческого богослужения и обряда. Таким образом разврат господствовал во всей наготе, не имея даже внешнего прикрытия, хотя бы даже только для благопристойности и приличия, — в глазах язычников он не считался чем-нибудь особенно позорным и непозволительным, — напротив, к нему относились не только терпимо и равнодушно, но даже и благо склонно. Нет ничего удивительного, если язычники, и по обращении в христианство, смотрели на этот порок легко, по крайней мере, не с христианской строгостью и сами не соблюдали в жизни той чистоты, какая свойственна христианам; — в послании ап. Павла к Коринфянам есть поразительный факт, вполне подтверждающий это предположение (1 Кор. 5, 1–2): один христианин впал в такое блужение, яково же ни во языцех именуется  — он открыто жил со своею мачехою (Златоуст, Орр. T. X., р. 125), и прочие христиане смотрели на это равнодушно. Ввиду таких обстоятельств собор апостольский имел настоятельную нужду напомнить христианам из язычников об их непременной обязанности — воздерживаться от блуда, избегать всяких поводов к этому греху и вообще относиться к нему строже. — В заключение собор апостольский заповедует христианам из язычников — не делать другим того, чего они не хотят себе, т. е. в своих отношениях к христианам из иудеев руководиться всегда чувством правды, любви и терпимости христианской. Таким образом и происхождение заповеди о воздержании от блуда исторически объясняется также легко и естественно (Прав. Обозр. 1872 г. т. 2, стр. 274).

Прот. Горского.

В Церкви иерусалимской после Иакова, брата Иоанна Богослова, скончавшегося в гонение Ирода Агриппы, около 44 года, когда апостол Павел во второй раз был в Иерусалиме, является другое важное лицо, тоже Иаков. Его видим на соборе иерусалимском. К нему являлся Павел в последнее прибытие в Иерусалим. Кто же был этот второй Иаков? В книгах Нового Завета, кроме Иакова Заведеева, упоминается еще Иаков Алфеев. У Матфея и Марка упоминается еще Иаков, брат Господень. Но это одно лицо с Иаковом Алфеевым, а не другое. Представим доказательства. В истории страданий Иисуса Христа встречаются следующие жены, о которых говорится, что они стояли при кресте Иисуса и находились при Его погребении (Матф. 27, 56): стояла Мария Магдалина и Мария Иакова и Иосии мати, и мати сыну Заведееву; при положении во гроб (ст. 61) Мария Магдалина и другая Мария. Марк пишет (15, 40): Мария Магдалина и Мария Иакова малого и Иосии мати и Соломиа. Иоанн говорит (19, 25), что стояли при кресте Иисуса Мати Его, и сестра Матери Его, Мария Клеопова и Мария Магдалина. Из этого исчисления открывается, что сестра Матери Божией, Мария Клеопова была одно лицо с материю Иакова и Иосии. Исчисляются одни и те же лица, только с некоторыми разнообразиями. Если теперь эта Мария -сестра Матери Божией, то ее сыны — двоюродные братья Господа. Если она называется еще Клеоповою, то или по отцу, или по мужу. Мы увидим далее, что Клеопа был отец Иакова и Иосии, следовательно, муж Марии.

В исчислении апостолов (Матф. 10, 2-4; Марк. 3, 16-19; Лук 6, 14-16 и Деян. 1, 13) встречается Иаков Алфеев и . Алфей и Клеопа два произношения одного и того же имени, как Хаггай еврейское и Аггей греческое. Следовательно, когда Марк называет его малым, младшим, то называет его только в отличие от старшего — Иакова Заведеева. Употребление сего прозвания: «малый», а другого «Заведеев» (хотя. и Иоанн был также Заведеев, но нигде он так не называется), показывает, что было два имени Иаков в одном и том же обществе.

Что брат Господень Иаков действительно был апостолом, это видно из слов апостола Павла: иного же от Апостол не видех, токмо Иакова, брата Господня (Гал. 1, 19). Что хочет доказать Павел в рассматриваемом месте? Что ни от кого из апостолов он не заимствовал своего учения, но прямо от Иисуса Христа. Что же он приводит в. доказательство? Что в начале своего озарения светом христианства не имел обращения ни с одним апостолом. Был в Иерусалиме, но апостолов никого не видал, исключая Петра, у которого пробыл только две недели, и Иакова, брата Господня. Очевидно, за кого считает Павел сего Иакова. К чему говорить о нем здесь, когда он не апостол, хотя бы и был уважаемым лицом в Церкви иерусалимской, епископом. Утверждать учение — дело апостола. Прибавление: брат Господень Павел делает только для того, что в то время, когда он был в Иерусалиме, был еще жив и другой Иаков, — Заведеев. А вот, когда дело идет о позднейших событиях, в том же послании к Галатам (2, 9-12; сл. Деян. 15, 13), он называет его просто Иаковом.