Трудно полюбить, а ты попробуй,этот чёрный мартовский снежок,на котором старый пёс хворобыйподъедает скользкий потрошок.Около размокшего батонаворобьиная серьёзная возня.Трансформаторную будку из бетонаукрашает экспрессивная мазня:с ведома муниципалитета,где за лучший двор ведут борьбу,рощица берёз в лучах рассветатянется к районному гербу —так задумано в муниципалитете,что какой-нибудь чиновный патриотвспомнит невзначай берёзки этина чужбине и слезу смахнёт.Дремлет пёс, кредитные девяткипререкаются из-за парковки с лендровером, и ветер треплет прядкивыцветших георгиевских лент.
«У местного прудика дурень Андрей с ореховой удочкой — весь сикось-накось…»
У местного прудика дурень Андрей с ореховой удочкой — весь сикось-накось —в прикормку большие комки отрубей швыряет, нашёптывая: накось-накось.«Ну, кто же здесь ловит на хлеб, голова?! —ворчит дядя Паша, — гляди, где крест-накрестдве ивы срослись, я таскал голавля, он дуриком шёл на кузнечика в нахлыст.Пойдём-ка туда, попытаем двумя снастями голубчика». И к дальним ивамуходит седой дядя Паша, дымя, с ныряющим в траву Андреем счастливым.Закинули лески, явился Петро. — Здорово, соседи. — Здорово-здорово.— Как сам? — Потихоньку. Слышь, чует нутро — не будет сегодня удачного клёва.— Ну, это посмотрим, о! дёрнул как раз, балуешь, голавлик! — А как твоя стройка?— Фундамент залили в железный каркас, бетон взял для нашей зимы — хладостойкий…Над ними закат, как порез ножевой; Петро угощается Пашиной «Примой»,Андрею подмигивает Бог живой, и дремлет рыбёшка на дне, невредимой.
Перрон типовой постройки, стоянка две-три минуты.Старухи с кастрюлями успевают бранитьсяи продавать свою снедь. Они круглый год обутыв какие-то чуни. Их недолюбливают проводницы.В городке одно развлеченье — глазеть на составы,пока отгорожен от прочего малолетством,плюя вниз и мечтая: вот прыгнуть с моста бына крышу вагона и где-нибудь на Павелецкомочнуться, но трусишь. Скачет, как мячик,по окрестностям грохот товарняков и скорых,сообщения о прибывших и отходящихпроизносятся дважды. Выводишь внизу, на опорахмоста своё имя, как на рейхстаге, краской, забытой бригадой рабочих,предполагая, что те, кто на тепловозной тягепроносятся мимо — успеют понять твой почерк.
«Жарко почти как летом, а ты в неволе. Листва уже поредела, поэтому видно…»
Жарко почти как летом, а ты в неволе. Листва уже поредела, поэтому видносквозь ветки футбольное поле — у кого-то идёт физкультура, обидно,маяться здесь, где училка-старуха медленно давит из тюбика пастунасильного просвещения в оба уха, а не там, где пасёт порыжелую паствуветер, и пренебрегают уроком старшеклассницы в лёгких своих нарядах,среди трав и деревьев — живым намёком о нимфах каких-нибудь, о наядах.Их вид будоражит, терзает нервы — и нет облегченья в твои тринадцать —вклейку из энциклопедии вырвал: Венера в зеркало смотрит: нельзя от неё оторваться.
«Уже нет такой книги, которая бы могла удивить, нет ни музыки, ни кино…»
уже нет такой книги, которая бы могла удивить, нет ни музыки, ни кино.ни одна новость не напугает: рыба легла на дно.охладевает кровь, костенеет рот, покидает словарь междометье «ах!»даже в смерти пожить, как чевенгурский тот рыбакуже неинтересно. всего-то один клик — вот тебе лента. ру, а вот тебе дантов ад,ну-ка прочти пару строк из них наугад.вспомни: двухтысячный год, читальный зал в чернозёмном райцентре, где тывыклянчивал данте с платоновым и читал, до закрытия, до темноты.
«Вот оно, одиночество: когда человек в ночном супермаркете покупает…»
Вот оно, одиночество: когда человек в ночном супермаркете покупаеткорм для кошки, разглядывает чек, прячет сдачу в карман и мыслям своим кивает.А ты просто в очереди, позади, добравшись за полночь до своего Подмосковья,берёшь пива к ужину и по пути выпиваешь одно на морозе, не бережёшь здоровья.Вокруг тебя многоэтажки, в которых спяттысячи хмурых мужчин и поглупевших женщин.Господи, пожалей бедных своих ягнят. Но если бог здесь и есть, то он — как Сенчин.Потом под соседские пьяные голоса разогреваешь еду, открываешь вторую бутылку,вспоминаешь того, в магазине: ему хорошо бы пса.Ныряешь к подруге в постель, губами — к её затылку.
«Облетает с клёнов хохлома…»
Облетает с клёнов хохлома.Кошка, щурясь, как от фотовспышки,думает: вот-вот придёт зимаделать чёрно-белые делишки.Кошке с подоконника такойоткрывается пейзаж — хоть в рамку вешай;здесь, в райцентре, вольность и покой,тротуар разбит и воздух свежий.Надевай колючий свитерок,подышать сходи на дворик школьный,ветерок доносит матерок:детский, позволительный, футбольный.Оглядись. Неспешно покурис угостившим «Явой» футболистом,не горят на поле фонари,сыро, и голы не задались там.По октябрьской затверделой тьмевозвратись, озябший и угрюмый.Кошка размышляет о зиме,дай ей корму, ни о чём не думай.
«Заплати водиле пару сотен, сядь в его скрипучую „газель“…»
Заплати водиле пару сотен, сядь в его скрипучую «газель»и на тягомотину полотен родины осенней поглазей,родины обыденной, со строчной, а не той — с Кремлём из букваря,простенький покрой её непрочный рассмотри, короче говоря.Вид снаружи до зевоты сонный и вневременный заучен назубок.«Голуби летят над нашей зоной» — это радио здесь любят, голубок.Всё бегут пакеты вдоль обочин — царства целлюлозного гонцы.Нравится такой пейзаж? — Не очень. Вынырнула деревенька из грязцы,и какой-то дед с баулами, сутулый нам навстречу простирает длань:— Далеко тебе? — Да туточки, за Тулой. — Ну влезай, там было место, глянь. —Зачастили рытвины, нависла туча, а родная сторонатянется и тянется без смысла, как у спящего попутчика слюна.
«В боковую плацкарту подсел сосед…»
В боковую плацкарту подсел сосед,голова седая, двух пальцев нет.с обветренным и грубоватым лицом,сказал проводнице: буди под Ельцом.Так и так, земеля, вот взял расчёту себя на стройке, что делать чёртего знает, кризис — пройдёт ли, нетк лету хотя бы? Молчу в ответ.— А то баба моя собралась рожать,говорю, не время, надо бы переждать,ни в какую, хочу, мол, пока молода.Потому и мотался туда-сюда.А теперь ни работы нет, ни хрена.И куда мне с ней? Уж лучше б война.На войне не стыдно, убьют, так убьют,а живой вернёшься — вообще зер гут.Бабе легче — та может родить,ну а нам-то куда себя применить?если ты не хапуга и я не бандит.Да, бабе легче, она родит.Остаётся война, либо жить в стыде,только война неизвестно где. —Постель он не брал, навалился на стол,не знаю, заснул ли — я раньше сошёл.
«Потому что беспалой ладони мало проку в перчатке, Кирилл…»
Потому что беспалой ладони мало проку в перчатке, Кириллносит варежки, но никого не допроситься, кто б подсобилиз ребят их ловчее напялить, в коридорном толчётся тепле,протирая культяпкой наледь на стекле.У него рюкзачок допотопный и со сменкой дырявый мешок;вот когда в смерть отправлюсь я, то в ней и за тот с меня спросят грешок:потому что ладонью беспалой рукавиц не натянешь, Кириллсо своей этой просьбочкой малой и ко мне подходил.Но ведь все пацаны отказали! Как же мне? И действительно, как?Оправданья там примут едва ли. А пока, малолетний дурак,я дружков на футбольной площадке нагоняю, машу им рукойв тёмно-синей китайской перчатке, но с английской нашивкой «best boy».
«Он не умел крутить „солнышко“ на качелях и боялся взрывать за стройкой карбид…»
Он не умел крутить «солнышко» на качелях и боялся взрывать за стройкой карбид,у него был тяжёлый советский велик —от двоюродных братьев доставшийся инвалид.К тому же он посещал воскресную школу, где давали пряники и тёплое молоко,ему никогда не хватало на жвачку и колу, и всё, что носил он — было слегка велико.Там, где я вырос, считалось совсем беспонтовымс такими дружить. У него было много книг,мы сошлись на Стругацких, я брал том за томом:Жука в муравейнике, Град обречённый, Пикник…Недавно, приехав туда на праздник,я узнал, что он умер. «От синьки скопытился чёрт», —сообщил мне случайно встретившийся одноклассник,ставший ментом и с шахи пересевший на форд.