«Я иду мимо школы 6-ой — в просторечье — „дебильной“…»
Я иду мимо школы 6-ой — в просторечье — «дебильной».Отправляет сюда город мой, обветшалый и пыльный,недоумков своих на постой.Здесь беседка-грибок со скамейкой и гном из фанерызазывает на школьный порог — ручки сломаны, как у Венеры,покосился, поблёк.Солнце выжгло листву, прошуршу до конца сквозь аллею,где воспитанники наяву приобщаются к пиву и клею.Я неправильно как-то живу.У кого поучиться, в какой такой школе дебильной? Не знаю.Расскажи-ка мне, гном расписной, ну хоть ты, пока здешний вдыхаютёплый воздух, дымок торфяной.
«Неудобный русский язык во рту, поперёк гортани рыбий костяк…»
Неудобный русский язык во рту, поперёк гортани рыбий костяк.Колотящийся в горле комок-колтун, трудный предродовой моих слов натяг.Неудобный язык то податлив, то с головой окунает в окунью немь,И не знает, лёжа на дне никто — в невод вынырнет, в явь ли, в невь.Неудобный язык различит на вкус чернозём, чёрный хлеб и чужой стишокИз неровных слов, что, слетевши с уст, только воздух ткнул и тоску прижёг.
«Подсолнечная лузга…»
Подсолнечная лузга,вечер, подъезд, тоска.Под окнами мелюзгалепит снеговика.Пьянёхонький городоклежит меж больших дорог:хрущёвки и гаражи,лежи, не вставай, лежи.Свалки, заводы, поля —малая это мояродина и земля,коей обязан я.На корточках пацаны,пальцы обожжены —«Прима» у них в чести —больше не наскрести.Ленивая болтовня,о том, «что „мерин“ херня,в сравнении с „бэхой“, бля».Молчу и киваю длятого, чтобы быть своим.Глаза выедает дыми тоненький свет щелочной;я свой среди них. Я свой.Завтра в школу попру на холодном ветру,серый колется шарф,шарк по наледи, шарк.Вечер. Декабрь. Тоска.Под окнами, вполголоскаматерясь, мелюзгастроит снеговика.
«Ох, не выбраться, чую, из скворечни-Москвы…»
Ох, не выбраться, чую, из скворечни-Москвы,в эту землю чужую, знать, отброшу мослы.Мне, косясь, смотрят в темя небеса и снежок —будто Бог выгрыз время и окурком прижёг.И поэтому зябок мой скрипучий уют,ведь у маленьких лапок всё, что есть, отберут.И в последнее сито падать мне налегке,все мои барыши-то — сотня слов на листке.Только он и в прибытке — узкий с будущим стык —всё у времени скидки получивший язык.
«Да я уж год, считай, как сварщик: оплата сдельная — четыре косаря…»
«Да я уж год, считай, как сварщик: оплата сдельная — четыре косарявыходят влёгкую». Он в старших не стал досиживать. В начале январямы встретились, мой бывший одноклассник обрадовался, предложил присестьна корточки и, сплёвывая на снег, рассказывал мне жизнь свою, как есть.Я выслушал про мастера, про тёрки с заказчиком, про то, как хорошибывают в местном заведенье тёлки, где вот бы посидеть нам от души.— Нет, мне на поезд: в университете экзамены. — Давай хоть по пивку?Кем будешь? — Журналистом. — А в газете меня опишешь? — хвастану в цеху. —Как тут отделаться: братишкой кличет, братоми тащит в клуб: «пох… твой экзамен, нах…»и спотыкается, и кроет тяжким матомвсё, что наличествует в здешних тульских тьмах.Не вспоминал о нём, но как-то начал сниться,ещё не сварщик — троечник, крепыш,пытается диктант списать, а Спица орёт: к себе смотри, ты как сидишь?!Вот серая тетрадь — изделье сыктывкарскойбум. пром. и оттого уфсиновский фасон —все крапинки видны, как будто водкой царскойпромыт хрусталик мой. Но это только сон,и он кончается; охота ж всякой дряни гнездиться в памяти, бубня и бормоча:приятель мой убил кого-то там по-пьяни и тянет наяву червонец строгача.
«…а в сентябре вручную давили сок…»
…а в сентябре вручную давили сокбольшим самодельным прессом на винтовойрезьбе; я помню, как он шипел, как медленно тёк,яблочным духом разя, пенящийся, живой.это на плаху былинные богатыри головы клали, румяные, с черенкомкровь проливали мутную — радужные пузыри —только ведро подставляй-уноси чередком.и позволялось вдоволь пить из того ведра,кружкой зачерпывая, от косточек не процедив.Спасибо, бедная родина, за то, что была щедрахотя бы на эту антоновку и белый налив.а впрочем, чего уж, пора обходиться безвоспоминаний, сентиментальных смут.Где-то теперь ржавеет ненужный пресс,яблоки опадают и на земле гниют.
[30.03.10]
это частная жизнь. связь в вагоне испорчена.не толкайся, держись крепче за поручень.уже знаешь о чём нынче первые полосы.ледяным сквознячком треплет волосы.протяни пятачок смуглой нищенке хроменькой.примирился зрачок с новостной хроникой.протяни, а потом — поскорей к эскалаторам.в вестибюле пустом пахнет хлоркой и ладаном.
«Мы выросли и стали мудаками…»
мы выросли и стали мудаками.мир нас поймал со всеми потрохами,перефразируя г.с. сковороду.пришлось идти работать муравьями:нас подсчитали, уплотнили, уровнялии взяли на полставки за еду,где мы состарились и скоро миновали.мир нас поймал, мы в мире мировали,и перед сном читали ерунду.