Четвёртый день здесь пасмурно, прохлада,с залива ветер, влажная земля.Проваливай, мне здесь тебя не надо.Где выжжены поля,где чёрный лес стоит в иголках острыхобугленных стволов, и весьпропитан углекислой смертью воздух,пока я шалопайничаю здесь,торгуюсь тут за грошики с судьбою,как будто есть чем торговать,брожу над серым морем сам с собою,в тщете такой, что стыдно рассказать,туда иди, ты там сейчас нужнее.Ведь словом разрушали городаи что-то совершали поважнее?И рифма тихо отвечает: да.
«Скажи мне, что я Ёж, скажи мне, что я Кот…»
Скажи мне, что я Ёж, скажи мне, что я Кот.Скажи мне, что я гном, малыш и обормот.Что есть ещё любовь, что плоть гоняет кровь.Погладь моё лицо. Разгладь дурную бровь.Поправь колючий шарф, как будто ухожу.Спрячь шарф в прихожей в шкаф, как будто прихожус работы, из цехов, с какой-нибудь войны.Нет никаких стихов. Нет никакой вины.Я безалаберный, но тот, кто всем сказал:«Я провожу её», и, правда, провожалдо дома, до дверей, до комнаты твоей,до самого конца, до близкого лица.
«Ангел-хранитель, полузащитник…»
Ангел-хранитель, полузащитник,вертит в руках мою жизнь, как подшипник —старенький, полуслепойслесарь-механик седой.В окнах каптёрки мазня чёрно-белая,носится по двору как угорелаяшавка, воняют пимы.Вялый мультфильмик зимы.Ось заедает, не ладится привод,бензонасос барахлити не приносит насущного пиваученичок, паразит.
«Я стал терпелив, прозорлив, как див…»
Я стал терпелив, прозорлив, как див,где надо — спесив, когда надо — слезлив,в игрушечном интернете брожу, как миф,поскольку, по ходу, жив.А на самом деле — мертвее всехмёртвых, то есть абсолютно мёртв.Из гробницы памяти шлю наверхоцифрованный голос, свой личный морф.Много знаю, впрок, до поры, молчу,сплю три тысячи лет, как тот фараон,готовлю проклятие электрическому лучуфонарика. Good afternoon, лорд Карварнон.
«Периферия — хорошее слово. А потому, что там нечего делать…»
За беззаконные восторги…
О. Мандельштам
Периферия — хорошее слово. А потому, что там нечего делать.И оттого возникает свобода, словно в окошке небесное тело.Сдержанно, тихо. Невзрачные рифмы. Доброе слово, что кошке приятно,перебивают неясные ритмы — музыка сфер тяжела, неопрятна.В третьеразрядном отеле, включая плоский, прибитый к стене телевизор,смутно какой-то мотив различая сквозь трепотню, обывательский бисер.То, что за стенкой, скрипя, нарастает. То, что проделывать дома неловко.Что этих пташек сюда привлекает? Там дальнобойщик, где лучше парковка.Где дальнобойщик, там круглая девка. Где эта девка, там грубое мясо.Выше вздымай неуёмное древко. Громче, фальшивые вопли экстаза.Клёкот чужой, без закона восторги. Вот она, вот она, казнь звуколюба.Мебель казённая, плотные шторки. Тише, быстрее. То нежно, то грубо.
Лондон
Николай Байтов. Шуршанье искр
«Ты просушил ботинки? — спросила она…»
«Ты просушил ботинки? — спросила она. —Сегодня ночью обещали метель.Тебе идти, а я в пустой избе тут одна.Быть может, что-то прояснится теперь.Там за окном под липой мой любовник стоит,фонариком он шлёт мне сигнал.С шести часов под снегом он стоит, терпелив,и я хочу, чтоб ты это знал.Как выйдешь за калитку, ты его не заметь.Или заметь — не знаю, хочу.Ведь всё равно должна произойти чья-то смерть.Да ладно, ты не думай, шучу».Я вышел за калитку. — Где метель? — Куча звёздкидает на деревню свой блеск.Я вышел за деревню — там дорога ведётв заваленный сугробами лес.Я вышел на опушку — вижу волчьи следы.Я свистнул, или взвизгнул, иль взвыл,призвал весь смысл моей непроходимой любви —он робко хрустнул, сбивчив и зыбл.Прислушиваясь к шороху дробящихся искрна ткани вероломных снегов,сухими лапами я осторожно, как тигр,побрёл, не оставляя следов.
«Какие кислые доски…»
Какие кислые доски.Какие ливни и грозы.Какие липкие листья.В сенях обвисла таблицасухих подкормок-прополок.Под потолком между балокторчат укроп и мелисса.Чеснок с фасолью — на полках.Осиротел топинамбурна огороде под небомоднообразным и серым.На перекопанных грядкахревень один только с хреномещё кой-как уцелели.Стрижи вчера улетели,сорвавшись вихрем мгновенным. —Теперь у нас полный праздникна огородах напрасныхпод небом грязным и ветреным.
«„Увы! Увы!“ — поёт пила…»
«Увы! Увы!» — поёт пила.Заря в лесу легла.Нагрелись вялые поля,зарделася река.Пока не кончился бензин,прохладный звон «увы»качает заросли низиннахлывами волны.Пока громоздкий тракторист,качаясь, едет вдаль,над Богобабьем поднялисьдымы субботних бань…Когда я спал обычным сномпод тяжестью спины,я слышал монотонный звонструны, волны, пилы.Уже окрестность вся спала,полезный сон творя. —Я видел мирные поляи бурные моря.Уже в простоимённом снезастыло вещество.Я видел всё, что видят все,и больше ничего.
«Тёмные, горькие думы…»
Тёмные, горькие думымутно набрякли, как тучи.В этот час скрипнули струны,звякнули в эту минуту.Я положил зажигалкурядом с кроватью на столик.Знал я, что зря дожидалсядерзких признаний, историй.Осенью гром не шарахнет.Можно заснуть — не проснуться.Только просунутся шахматв сон напряженья конструкций.
«Куда бы, я думал, исчезнуть совсем…»
Куда бы, я думал, исчезнуть совсем?Куда бы укрыться, уткнуться? —Повсюду расчерчены волосы схеми возгласы бодрых конструкций.Над стрелкой горел цифровой интервал.Глаза застилала обида.Волнами о камни мой путь истерзал.Луна притязанья копила.Я думал нырнуть в площадную волну,в тупое проклятье призыва.Но замер мгновенно, услышав во льдутрамвайные тормозы визга.Как правильно мёртвый сказал эмигрант:«В волнах поманила могила».Над стрелкой мигал цирковой блицэкран,глаза застилала обида.
«На кромке дня блудит рассеянный клинок…»
На кромке дня блудит рассеянный клинок.Смертельных символов возня — мне невдомёк.Кругом ноябрь. Чадит отеческий очаг.В пустой рояль ножи приветливо торчат.В рояле бабочки окуклились три-две.К смертельной песенке принудился припев.Отеческого очага угарен чад.В лесу пурга. Ножи приветливо торчат.В пустой деревне нет ни одного огня.Сплетаясь, оседает снег на кромку дня.Кругом ноябрь образовался невзначай.В бездонный рай ножи приветливо торчат.