Чтение онлайн

Вдруг словно кулаком меня ударило внезапно: понял, допетрил я неправильное что случилось здесь: "Но почему ему? Позорнику такому, шаромыге? Не мне - хотел вскричать, но удержался в последнюю минуту, например, не Кольке-бедолаге? Не Сереге с тремя детьми и жабой? Не Сверчку? Да мало ли..."

А он с колен таким же высоким тоном и куда-то вверх (а там уже луна и жестяная воронища на проводе сидит): "Частицы мы всеобщего, и все не хуже и не лучше. В равновесье путь Дао выбирает, а не мы. Не я даю тому или другому, а жизнь - через меня..." - и в это время, ей-богу, осветился он огнем, и стало тяжко мне, и зазвенели сто десять киловольт над головой, взлетела птица, и с тех пор иначе я жить решил... Назавтра же купил для Коли рукавицы, телогрейку - свою он пропил где-то и... но тут событья накатили, как нарочно: как будто кто держал их в кулаке, и вдруг разжал кулак, и поскакали горошины...

В бетонном гараже, заморскую лебедку приспособив, из тупика какого как бы впрямь себя тащивши, Юра-дальнобойщик повесился...

Два опера пришли, но никого не замели. Машина их удивила - голубой "Жигуль" с табличкой вместо номера: "Кто хочет - ее бери - гори она огнем!". Вся битая, как бы с позавчера без устали стройбат ее метелил...

На сторожа опалу возвели. "Бойкот!" - сказала дама из шестого с моей двойною дверью гаража. А я худого в стороже не видел. К тому же Коля у меня опять попал в дурдом, да я и сам как будто скопытился: желудок заболел - противно мясо, кислый вкус и штука какая-то сидит внутри... А сторож нет-нет да и посмотрит на меня - один зрачок!
– и сразу отвернется.

Врачи... рентген... Песочная... два дня остались до последнего момента, неправомочного события того, когда мое еще живое тело разрежут и посмотрят - что внутри. А что найдут? Я к сторожу решился в последний раз сходить - совет какой он, может, даст, тем более, что смена была его однажды в трое суток.

Я в будку заглянул, он там читает. Я книг таких ни разу не встречал: сплошная вязь, и как бы вверх ногами ее он держит. Книгу в "дипломат" он положил. А "дипломат" - за ручку...

"Поговорить пришел?" "Поговорить." "Ну выйдем. Ничего тут не случится за несколько минут." И мы пошли в наш уголок заветный. Там уже соорудили столик для пинг-понга, и мы уселись прямо на него.

"Болит?" "Болит... а ты откуда знаешь?" "Я вижу - это черное пятно распространяется, и стало быть - в желудке..." "А что еще ты видишь?" "Вижу - ты боишься смерти, да?" "А ты как думал?"

Он замолчал, и вот сидим мы с ним вот также, как и с Вами, только рядом, а не напротив, возится в кустах собака... тишь... не знаю уж какая звезда взошла... вдруг он и говорит: "Ты, главное, не бойся. Смерть всегда с тобой, почувствуй это - и могилы не будет никогда." И замолчал.

А я, как в перевернутый бинокль себя увидел вдруг - таким далеким и маленьким, что сопли распустил. Скажи кому! А он не видит будто и продолжает: "Вылечить тебя я не могу, а вот от страха смерти избавить можно - хочешь?" Я кивнул.

"Есть древняя тибетская метода забытая... зовется латихан."

Поднялся он и выгнулся, уставясь звезде навстречу, рот разинул так, что зубы даже в сумерки блеснули - так я мальчишкой дождь лицом ловил - и загудел, как будто трансформатор, но тоном чуть повыше... Мне смешно сначала стало, а потом - неловко, потом - никак... Под ложечкой тепло... И вдруг, как будто бы с горы на санках я полетел... остановился дух в движеньи бесконечном... уменьшаюсь... как теплый дождь - любовь со всех сторон... Да это я - у матери в утробе! И ничего, кроме любви... конец тревогам, боли, суете... как сладко качаться на волнах... И вдруг - бац, бац!

Мотнулась голова, глаза открылись... как после пьянки, только не мутит... И сторож, постаревший лет на двадцать, со вздохом разогнулся надо мной. "Прости, пришлось ударить, понимаешь - еще мгновенье и ушел бы ты. Конечно, это пустяки, но все же опять милиция, расспросы... отвлекут от главного, а мне осталось мало..."

"Куда ушел бы?" "Как тебе сказать... Такое расстоянье между старой и новой жизнью. Звать его - бардо."

И верите - лежу я на промозглой ноябрьской - поздно вечером!
– земле, а жарко. Потому что так и тянет от сторожа, как от большого пса - такие желто-белые, на шапки еще их промышляют, или нет - от лошади скорее, или даже - как в сауне, сухим теплом... Поднялся. "Спасибо, говорю.
– Пойду." А сам топчусь на месте, что спросить - не знаю, а хочется... "А ты давно вот так?"

"Давно... недавно... смысла не имеет вопрос - для каждого различно время, и значит - нет его вообще. И ты не бойся: кое-что уже увидел, а дальше больше будет - не спеши. Ступай к хирургам. Все, что мог, я сделал. Ну палец заживить, ну псориаз... экземы там, мигрень... кровотеченье Распутин так царевича спасал. А опухоли - только Рамакришна. И то - себе! На что уж корифей Сафонов, а никак... Вот разве только Христос! Да где его возьмешь? Прощай! Энергии я столько разбазарил - сравнимо с бомбой атомной, теперь подзарядиться надо... отмолчаться."

"Ты говоришь - прощай. Я что... умру?"

"Я вижу - ты не понял этой фазы. Я дверь тебе открыл и до открытой тебя довел, а ты опять свое!"

"А как прощай?"

"На свете счастья нет, а есть покой и воля - помнишь, Пушкин - и про побег усталого раба... Буддийское вполне стихотворенье - неужто он и это понимал?!.. Два зеркала закрепишь, чтоб меж ними осталось расстоянье, и свечу туда поставишь и за годом год - пока лицо свое не потеряешь глядишь в тот бесконечный коридор огней... Вчера лица я не увидел, и значит - близко Просветленье, то-есть, освобожденье от всего. И мы - лишь пузыри в быстротекущих водах - не встретимся. Поэтому - бери!"

Он "дипломат" раскрыл и вынул папку.

Вы знаете, товарищ консультант, я все-таки ее располовинил: часть меньшую оставил для себя - занятные истории, как Будда пяти оленям проповедь читал, и разное - к примеру, про цветенье: раскроется когда-то родничок на темени, и человек счастливым заделается, прямо как цветок! Про дзынь какой-то... А сюда вторую доставил половину. Отродясь глазами до стихов не прикасался: вот песни знаю - Пугачева там, про клен обледенелый, что Высоцкий так сильно описал, про светофор - что исполняет этот... кучерявый... Да много их! А вот стихи... Всю ночь - ведь завтра, может быть, уже не станет читателя, а человек старался!
– я их смотрел. Да. Это вот они. Я Вам принес. А что я сам? Не знаю. Про кладбище на Пискаревке ярко. И детство... так и видишь пацана. Да молодость смурная. Да потом... Сегодня я всего не понимаю, а завтра кто-нибудь поймет - не зря толкуют много о реформе школы.

И напоследок: утром, как всегда, направил бритву, пену приготовил и чувствую - на дыбу поднимай!
– а в зеркало не глянуть... Аж от страха свело живот и потом залило лицо... Пришлось вслепую бриться. Рука дрожит, и - что ты будешь делать!
– от уха и до уха полоснул неглубоко, но каверзно - кровищи!

И в суете я упустил момент, когда он появился, только вижу: из зеркала одним большим зрачком он смотрит... боль прошла, остановилась кровь сразу, и исчез он... верь-не верь, а шрама нет, вот видите? А бритва и прочее: тампоны, помазок (кровавое - дотрагиваться тошно!
– но для науки надо сохранить) все - в морозилке. Вот ключи и адрес.

Спасибо Вам, товарищ консультант, что выслушали, я уж и не верил, что кто-нибудь... а времени в обрез!

Как хорошо, что Вас мне указали в приемной - прямо, говорят, иди к начальнику по самотеку. Прямо! А главное - не слушай остальных! Хорошие какие люди тут сидят у Вас... Да, в общем-то, и всюду хорошие они... Еще скажу совсем последнее: конечно, сторож - крутой мужик, а только вот про жизнь не понимает... нет, не пузыри мы. И если мы исчезнем, скажем, завтра, останутся навеки после нас не гаражи, понятно, не заводы... останутся стихи, поля, сады... дела какие...